Сам того не зная, Свифт берётся за периферийную часть своего расследования. Возможно, потому, что это самый свежий взгляд, тот, который больше всего его волнует.

– Ты помнишь Папу Канди?

– Это старые новости.

– Что вы можете мне об этом рассказать?

– Ничего. Мы так и не узнали, кто это был.

– Но вы ведь помните расследование?

– Это я заказал.

- Кому?

– На Гаити полиция бесполезна. Я вызвал тонтон-макутов.

– Вы думали, они будут лучшими следователями?

– По крайней мере, им удалось разговорить рабочих.

– Были ли свидетели?

– Нет. Но я был уверен, что Папа Канди был рубщиком тростника.

– Потому что только лесорубы так хорошо знают плантации. К тому же, если бы Папа Канди был белым или хотя бы мулатом, все бы его узнали. Он был чернокожим. Он был одним из моих людей.

Свифт скользит по слову. Он знает, с кем имеет дело.

Тонтон-макуты допросили всех рабочих?

– Во время сбора урожая их было больше шестисот. Нам оставалось лишь расшевелить нескольких. Моя идея была в том, чтобы напугать Папу Канди, донести до него мысль. Он должен держаться подальше от неприятностей. В этом и заключается преимущество Гаити: один убийца страшен, а банда убийц – ещё страшнее…

– Но это не сработало?

– Вот что стало причиной остановки. В 76-м у нас была жатва смертей, в 77-м – ещё одна, а потом всё.

– Папа Канди сбежал?

– Может быть. Или он мёртв. Или его арестовали по какой-то другой причине. Мы никогда не узнаем.

У Свифта уже заканчиваются вопросы. Не время терять. Следующий.

– Вы знали Гаспара Мвамбу?

– Он был одним из моих бригадиров.

– Каким он был?

– Он показался мне слишком мягким. По сравнению с моими методами, я имею в виду…

Несомненно, если бы речь шла о наказании рабочих, многие другие тоже отступили бы. Свифт продолжает:

– Ты помнишь, почему он покинул плантацию?

– Нет. Может быть, история о сексе.

Внезапная грубость не выбивает его из колеи. Появляется настоящая Мирра.

- То есть?

– Мвамба был маленьким педиком, масиси, который спал с детьми на моей земле. Должно быть, была какая-то проблема, родитель, что-то ещё… Он сбежал.

– Говорю же, он был гомосексуалистом. Он любил детей. Он ушёл, и это к лучшему. Мне не нужен страус на моей земле.

– Страус?

– Так Папа Док называл пидоров…

Один костюм на зиму, один. Следующий.

– Имя Санс-Солейл вам о чем-нибудь говорит?

– Наше поместье называлось Сен-Солей.

– Я сказал Санс-Солейл. Это мужское прозвище.

Тихий смех вырвался у него. Словно дождь блеска. Он не ожидал такой внезапной жизнерадостности. Искусственная?

– Да, я знал Санс Солей.

Сюрприз. Swift запустил этот зонд наугад, и теперь он клюёт.

– Кто это был?

– Один из макутов, которых я нанял для расследования дела Папы Канди.

Тонтон-макут. Свифт горит.

– Опиши мне его.

– Он был ещё ребёнком.

– Сколько лет?

– 16-17 лет, я бы сказал.

Без Солнца — убийца детей. Убийца младенцев.

– Знаете ли вы, почему его так назвали?

– Потому что он родился на моей земле, в Сен-Солей. Ничейный ребёнок. У него даже имени не было. Он рос как собака, его кормили объедками. С шести лет он помогал в поле.

– Но… это имя…

– Подростком он покинул Сен-Солей, чтобы стать добровольцем в Силах национальной безопасности. Ополчение давало будущее сиротам, обездоленным… Мальчик научился маршировать, драться, обращаться с винтовкой… Он купил себе костюм и тёмные очки, и всё…

– Это все еще не объясняет мне его имя.

– Сначала его звали Сен-Солей, потому что он был родом из моего дома. Но он быстро заработал себе дурную репутацию. Он был, похоже, невероятно жестоким. Ребята стали называть его Сан-Солей, потому что в этом парне не было ни капли света.

– Откуда вы все это знаете?

– Эту историю мне рассказал Батист, руководитель нанятой мной группы. Этот парень напугал всех, даже макутов.

Наконец Свифт нашёл Санса Солейла. Ребёнка из ниоткуда. Сироту-психопата. Он угадал. Этот человек был его убийцей, он был в этом уверен.

Давайте сохранять спокойствие.

– Каким он был физически без солнца?

«Я видел его лишь мельком… И мало что успел разглядеть. В то время все тонтон-макуты носили маленькие шляпки и тёмные очки. Настоящие идиоты. Но Батист утверждал, что он был невероятно красив».

- Действительно ?

– Правда. Все это замечали, даже мужчины, и это лишь усиливало страх, который он внушал. Лицо, как у Мадонны, а внутри – дьявол. Говорили, что его защищает луа, дух вуду. Говорили, что он пил кровь своих жертв, но, что ж, на Гаити не стоит верить всему, что слышишь…

Дьявольская красота. Эта отличительная черта словно красная линия соединяет плантации Сен-Солей с районом Сент-Анн в Париже. Свифт пока не располагает подробностями, но именно благодаря этой потрясающей красоте убийца-социопат смог стать проституткой в ??Париже и остаться незамеченным в бурлящем мире гомосексуалов.

– Что еще вы о нем знаете?

– Этот баптист ещё существует? Где его найти?

– В тюрьме, я думаю. Должно быть, его держат в казармах Дессалин.

– Что он сделал?

Снова этот смех. Свифт теперь думает о «пересмешнике», который сам по себе не является видом, а относится ко всем птицам, способным подражать другим.

– Мой мальчик, он тонтон-макут. Его скоро казнят.

Свифт отступает и возвращается к своей первой теме:

– А вам никогда не приходило в голову, что Санс Солейл мог бы быть Папой Канди?

– Никогда. Странная идея.

– Вы сами мне сказали, что этот молодой человек способен на худшее.

– Да, он был варваром, палачом, но не безумным насильником женщин.

– Что вы об этом знаете?

Впервые Мирра Андерсон выглядит раздраженной.

«В любом случае, Санс-Солейл был клешней. Он никак не мог затеряться среди рубщиков сахарного тростника».

– Что такое коготь?

– Потомок чернокожего мужчины и мулатки. Или наоборот. Карамельная кожа, золотистые глаза. Возможно, красивый, но во времена Дювалье его очень не одобряли.

Теперь пришло время перейти к личной жизни Мирры, если она готова говорить…

Полицейский даже не успел открыть рта, как она спросила:

– Санс Солей, это тот, кого ты ищешь?

Свифт отвечает не сразу. Зелень травы, синева неба и моря переплетаются ещё теснее в этой ослепительной акварели. Эта сцена совершенно опьяняет его. Не говоря уже о тяжёлом, чувственном и восхитительном аромате гуавы. У него нет ни сил, ни времени лгать.

– Он убил в Париже?

– Да. И в других местах тоже.

- Или ?

– В Африке.

– Вы идете по его следу?

– Я его мертвец.

– Как вы думаете, он вернулся сюда, в Порт-о-Пренс?

– Не знаю. Пока что я пытаюсь узнать его получше.

Мисс Андерсон хихикает. У неё очень особенный смех. По-настоящему сдержанный, словно каждый взрыв радости был основан на личной шутке, понятной только ей.

– Ты знаешь, почему он убивает?

– Вот это я и пытаюсь выяснить. Когда у меня будет его номер телефона, я смогу его прикончить.

– Как цветок.

– Как цветок, да.

Это слово напоминает ему книгу, которую он не читал, «Богоматерь цветов» Жана Жене. Он часто пытался погрузиться в творчество этого писателя. Безуспешно. Стиль, конечно, яркий, но эти истории о якобы освященных геях-бандитах — совсем не его… Жене понравился бы «Сан-Солей».

– Знаете ли вы, что Гаспар Мвамба был болен?

– Нет. Он мертв?

– Да, он мертв.

Лучше не вдаваться в подробности.

Мисс Андерсон кивает, словно говоря: «Одним меньше». Она по-прежнему глубоко погружена в кресло, уткнувшись лицом в непослушные волосы, устремив взгляд на море. На её губах, того же цвета, что и её смуглая кожа, улыбка парит, словно морские брызги.

На этот раз он ловит тишину на лету и пользуется моментом:

Хотели бы вы рассказать о своем разводе?

Между ее бесцветными губами, с почти рассеянной чувственностью, свистит дым, как дудка.

Внезапно она искоса смотрит на него, ее черные зрачки замирают в уголках век, словно два снаряда в пушке.

– Что вы хотите знать?

– Это было в 1977 году, не так ли?

– Не помню, когда началось разбирательство. Но в 78-м нас развели.

– Вы нашли… общую почву?

«Компромисс…» — усмехается она. «Вот именно. Я взяла всё, что могла. Жорж дал мне недвижимость, чтобы я заткнулась».

С детской озорством она щиплет губы, притворяясь, что сшивает их указательным пальцем.

– Хм, хм, хм…

– Жорж Гальвани купил ваше молчание?

– Хм, хм, хм…

– Относительно его гомосексуальности?

Она переводит дыхание, преувеличенно вдыхая, затем делает долгий, протяжный вдох. С облегчением она медленно выдыхает.

– Я получил то, что хотел, включая эту недвижимость, которая, с моей точки зрения, приносит разумную прибыль.

– Поля сахарного тростника, которые я видел по дороге сюда, ваши?

«Кто же ещё?» — возразила она, выпуская в небо ещё одну струйку дыма. (Она сделала левой рукой жест, напоминающий веер.) «У меня в крови сахарный тростник».

Полицейский тоже хотел бы закурить косяк, но у него пересохло в горле, и он боялся загореться. Он выбрал лимонад.

«Хотите?» — спрашивает он, размахивая хрустальным графином.

Она не делает никаких одолжений. Он наполняет стакан и блаженно смакует ледяной глоток. Можно было бы сидеть там вечно, попивая ледяной сок и любуясь серебристыми волнами залива Порт-о-Пренса…

Хорошо, еще один прямой вопрос:

– Вы бы сказали, что ваш брак потерпел фиаско?

Опаловый голос повышается, с легким смехом внутри, затем понижается на октаву:

– Благодаря фильму Жорж влюбился в меня. Благодаря моим снам я видела его своим прекрасным принцем. Мы любили друг друга, да, но никогда одновременно.

«Из-за его гомосексуальности?» — настаивает Свифт.

Губы женщины сжались до предела. Было очевидно, что даже сейчас это воспоминание причиняет ей боль. Настоящее предательство. Как будто у неё украли землю, отобрали имущество.

– Хочешь узнать, были ли у него любовницы?

- Да.

- Нет, пока нет…

Мирра Андерсон делает усталый жест, затем, положив обе руки на красное одеяло, шепчет:

– Да помилует Господь его душу… Он бежал от меня, – заключила она, – и, убегая от меня, он нашел себя… Больше нечего сказать.

Свифт опускает глаза и смотрит на тёмные руки на красном одеяле. Эта простая деталь, без всякой причины, напоминает ей о чём-то другом.

«Мне сказали, что ты заболел…» — услышал он свой шепот.

- Ну и что?

Он думает о безудержных сексуальных связях этой женщины, о годах ее разврата в стране, где появился вирус.

– У тебя нет…

– СПИД? Нет, ничего общего. У меня генетическое заболевание – системная склеродермия. Вы с этим знакомы?

- Нет.

– Это просто ужасно. Поражает ткани органов и вызывает нарушение кровообращения. Кожа становится деревянной, а конечности, плохо снабжаемые кровью, начинают гнить, причиняя невыносимую боль.

Свифт чувствует себя неловко. Он спрашивает довольно глупо:

– Э-э… ты чувствуешь себя лучше?

– И на то есть веская причина.

Женщина жестом приподнимает одеяло. Обе её ноги оторваны чуть выше колена.

– Гангрена, мой мальчик. Нужно было что-то делать.

Только тогда Свифт осознаёт, что то, что он с самого начала принял за кресло-качалку, на самом деле инвалидное. Невозможно оторвать взгляд от этих двух обрубков, обтянутых какими-то чёрными чулками, с укороченными бёдрами, ужасающими, обрекающими прекрасную Мирру, существо чистой чувственности, на одиночество, напоминающее морское кладбище.