Дверь открывается в царство светотени, сплошь состоящее из кристаллов. На первом этаже находится ресторан, стены которого полностью сделаны из травленого стекла с мотивами в духе Вазарели. Здесь может быть прохладно, но всё наоборот. Мы поднимаемся по лестнице. Сам клуб — небольшое прямоугольное помещение, полное зеркал. Оно сверкает и переливается, словно калейдоскоп отражений. Банкетки и сиденья вдоль стен обиты бархатом, а маленькие лампы на столиках отбрасывают медный отблеск, словно апельсины, превращающиеся в фонарики во время Адвента.

Настоящее шоу разворачивается на танцполе. Поначалу Сегюр не верил своим глазам. Он не мог поверить, что мужчины могут обладать такой грацией. Музыка – и не просто музыка, а чёрная, возникшая в конце 70-х, словно углеводородный источник, полный энергии и готовый взорваться при первой же возможности, – помогла им разжечь этот фейерверк.

Из динамиков играет старый хит Trammps:

Под неоновым светом потолка мужчины принимают ритм, принимают его, окутывают его бёдрами, плечами, улыбками. Здесь Сегюр вновь открывает для себя радостный транс, знакомый ему только в Африке – и там они занимаются любовью под музыку. Доктор не может объяснить этот феномен, но геи говорят на языке ритма, они постигают его изнутри, словно это что-то им принадлежащее. Каждый танцует в одиночестве, но на самом деле это близкая встреча с ритмом. Для танго нужны двое. Всё это самоочевидно, как чёрные дорожки пластинки, скользящие под сиянием чистого бриллианта.

Сегюр бросает взгляд на Свифта, который выглядит заворожённым и в прекрасном расположении духа. Среди геев ликование заразительно.

Они направляются к бару и заказывают виски и колу – очевидно, ни у одного из них нет особого воображения в коктейлях. Облокотившись на хромированную стойку, Сегюр наслаждается моментом. Вопреки всему, с этим едва знакомым полицейским он разделяет момент беззаботной беззаботности. Больше никаких мыслей о ужасной смерти Федерико или болезни, которая скоро унесёт эту радость…

Сегодня вечером — перерыв, или, скорее, возрождение.

Сегюр оглядывает зал, выискивая знаменитостей. Он не очень хорош в этой игре и редко запоминает имена. Но всё же ему кажется, что он узнаёт Карла Лагерфельда, сидящего за столиком в глубине зала.

Он поворачивается к своему коллеге и продолжает свое объяснение:

«Во Франции, — кричит он, чтобы его услышали, — именно здесь зародилось диско, а вместе с ним и гордость за то, что они геи — гордость. Геи проявляли себя, принимали себя, сияя, танцуя, занимаясь любовью… Диско было царством блеска и китча; в нём было что-то родственное с гей-эстетикой. Быть геем стало модным, проводить время с геями — модным. Высшая элита и геи слились воедино. И всё это произошло на этом танцполе, с благословения Фабриса Эмера».

– Это Эмаер, могу ли я с ним познакомиться?

– Да, мы можем попробовать, но это ни к чему хорошему не приведет.

– Я единственный судья.

В одно мгновение Свифт снова стал авторитарным и неприятным полицейским, но в следующую секунду его суровое выражение исчезло.

«Он не знает Федерико, — продолжал Сегюр. — Эмаэр — король, Федерико — муравей. К тому же, у меня с ним не самые лучшие отношения».

- За что ?

Врач постоянно поглядывает в сторону туалетов, рядом со сценой диджея. У выходящих оттуда мужчин глаза блестят от кокаина. Это профессиональный риск; он всегда ожидает, что кто-нибудь из них упадёт в обморок.

– Я несколько раз пытался предупредить его о надвигающейся болезни. Он меня не слышит.

- За что ?

– Во-первых, из-за бизнеса. Смертельная эпидемия – не совсем рецепт успеха. Есть ещё и страх. Пока что сообщество прячет голову в песок. То, что надвигается, слишком… пугающе.

Свифт смотрит в свой виски – он не выпил ни капли. Это минута молчания, относительная, потому что грохочущая музыка оглушает. Тяжёлый, приглушённый поток поднимает тела и смывает эмоции.

«Этот отказ должен иметь социальную и философскую основу», — продолжал Сегюр, продолжая кричать. «Гомосексуалы только что вышли из своего убежища, которое веками было заперто. Они боролись, они боролись за существование. И как раз когда их наконец можно увидеть открыто, им говорят, что это ложная радость, что они должны вернуться в тень под страхом смерти? Невозможно».

Сегюр опасался, что испортил общее настроение. С мрачным выражением лица Свифт закурил сигарету. Пламя окутало его лицо, словно шёлковый шарф.

Этот великолепный полицейский идеально подходит этому месту – из него получился бы яркий гей. С короткой стрижкой, рокерской чёлкой, безупречными, но в то же время мучительными чертами лица он соответствует канонам своего времени: не греческой красоте и не кротости эпохи Возрождения, а тревожному совершенству Дэвида Боуи или Иэна Кёртиса.

Внезапно Свифт, с сигаретой во рту, хлопает обеими руками по стойке. Вся серьёзность исчезает. Он выглядит как парень, который вот-вот оторвётся на танцполе, но спрашивает:

– С кого начнем?

- То есть?

– Я не пришёл сюда, чтобы стоять на страже. Как думаешь, кто может нам что-нибудь рассказать?

– На чем?

– О секретах диско вообще и о Федерико в частности.

Ошеломлённый, Сегюр на несколько секунд замешкался, окидывая взглядом окружающих. Почти сразу же его взгляд остановился на лицах, которых он давно не видел.

Он отходит от бара и дружески обнимает полицейского за плечо.

– Иди сюда. У меня есть именно то, что тебе нужно.