Стелс-ховеркрафт уже почти час стоял в своём тёмном кармане — втиснутый между глухой стеной и штабелем контейнеров, под нависшей балкой старого мостика. Здесь ночь была гуще, чем на открытой площадке: прожекторы ангара резали воздух где-то снаружи, но до этого проезда свет не добирался — будто место с самого начала строили для того, чтобы в нём прятались.

Но прятаться — не значит окаменеть.

За последний час периметр жил своей жизнью: один патруль сменял другой, где-то вспыхивал и тут же гас фонарь, на дальнем краю комплекса пару раз заводили технику — короткий гул, кашель металла. Лин слышала это по эфиру. Гейл — по дрожи под опорами, по тому, как менялось дыхание корпуса.

За это время они поменяли позиции, частично переместившись внутрь ховеркрафта. Нова держалась у люка — ближе всех к выходу: если понадобится, открыть, закрыть, подхватить, не дать никому удариться о кромку. Лин сидела у аппаратуры в наушниках; на её лице отражались не эмоции, а цифры. А сверху, на крыше крайнего контейнера, уже лежали Джоанна и Рейк — распластанные, неподвижные, как ещё два слоя ржавчины.

Джоанна выбрала эту точку обзора неспроста: отсюда виден и угол ангара, и вход в их карман. Рейк занял место чуть ниже, за выступом вентиляционной трубы, и держался так, будто его прибили к металлу.

— Справа — двести метров, — прошептала Лин, не отрывая глаз от экрана. — Двое. Идут по восточному кругу. Если задержатся у угла — посмотрят прямо сюда.

Гейл не ответил. Он и так понял: им не нужно уходить в небо — это заметнее всего. Нужно лишь уйти глубже в тень, ровно настолько, чтобы даже случайный луч не зацепил кромку корпуса.

Пит отметил это пространство для маневра ещё перед тем, как исчезнуть в темноте: не огнём и не сигналом, а слабой инфракрасной меткой на ржавом выступе контейнера. Для чужих глаз — ничто, для их датчиков — маячок для ориентира. Маленькая отметина, по которой можно вести тяжёлую машину так же точно, как ведут нож по шву.

— Зазор — полтора метра с каждой стороны, — тихо произнёс Гейл, глядя на проекцию. — Дёрнусь — и заденем.

Он положил пальцы на штурвал мягче — как человек, который не командует железом, а уговаривает его стать частью ночи. Ховеркрафт, почти не меняя высоты, пополз вперёд, в узкую горловину проезда.

Слева — бетонная стена с облупившейся краской. Справа — контейнеры; один выдавался чуть вперёд, как нарочно выставленный локоть. Датчики считали расстояние в сантиметрах: восемьдесят… семьдесят… шестьдесят пять…

Лин перестала моргать. Нова впилась пальцами в край люка, будто могла удержать машину руками. Наверху Джоанна и Рейк этих цифр не видели — но чувствовали: корпус двигается, и каждый сантиметр отдаётся внутри холодным ожиданием.

— Ещё три метра, — сказала Лин, когда голос снова нашёлся. — Два… один…

Ховеркрафт замер.

Двигатели вновь ушли в удержание — почти бесшумное, почти неощутимое. Машина встала в проходе так плотно, как клинок в ножнах: без люфта, без права на ошибку.

— Всё, — выдохнул Гейл. Голос выдержал, но руки выдали его лёгкой дрожью.

Лин на секунду прикрыла глаза — не чтобы отдохнуть, а чтобы зафиксировать ритм: где они, что вокруг, сколько воздуха осталось между корпусом и стеной.

Гейл удерживал машину так, словно удерживал дыхание под водой.

А Пита все не было.

***

Внутри ангара воздух был чужим: тяжёлым, пропахшим машинным маслом, озоном старых кабелей и тем усталым потом, которым пропитываются помещения, где люди часами делают то, чего не хотят.

Пит двигался вдоль внешней стены, держась в узкой полосе тени под линией окон. Свет падал пятнами: то яркий, режущий, то проваливался, когда очередная лампа начинала мигать. Эта неровность ему нравилась. Там, где всё вылизано и залито светом, ошибок меньше — и возможностей тоже.

Первый миротворец стоял у боковой двери, откуда начиналась обходная тропа по периметру. Он курил, прячась в просвете между железными стойками, и время от времени стучал каблуком по бетонному бортику — не от нервов, просто так, по привычке.

Пит увидел его через стеклянную вставку, отметил расстояние, угол, траекторию — и на секунду прикрыл глаза, будто примерялся не к человеку, а к схеме.

Вопреки мнению всех, кто с ним сталкивался прежде, он не мог появиться «из ниоткуда». Сначала — нужен был отвлекающий звук. В ангаре и без того постоянно что-то жило: капало из труб, гудел трансформаторный блок, в глубине щёлкало реле. На таком фоне лишний скрип легко списать на старое железо.

С противоположной стороны от дверного проема Пит едва заметно толкнул локтем ржавый поддон, сразу смещаясь в сторону. Тот качнулся, скрипнул; одна из реек сорвалась и сухо щёлкнула о бетон.

Миротворец поднял голову, отступил от двери и высунулся наружу, чтобы заглянуть за угол. В ту секунду, пока внимание ушло туда, где что-то упало, Пит сократил расстояние двумя бесшумными шагами.

Ладонь легла на рот, другая — на шею, чуть под ухо, туда, где можно выключить человека быстрее, чем мозг успеет включить тревогу. Тело дёрнулось, попыталось ухватиться за воздух — и обмякло, тяжело сползая вниз.

Пит аккуратно усадил его за тот же поддон. Снаружи стойки и тень закрывали фигуру: просто тёмное пятно у стены. Сигарету он затушил подошвой, воротник поправил так, чтобы на шее не бросались в глаза ни странный угол, ни слишком красные полосы кожи на шее.

Никаких следов. Никакой суеты. Просто человек слишком устал и задремал на посту.

Дальше был коридор к техническим помещениям — узкий, серый, с полосой жёлтой краски вдоль пола. Лампы под потолком гудели; одна то вспыхивала, то гасла, по очереди бросая на стены свет и тень.

Пит дождался очередного мигания света — и прошёл участок в короткую паузу, дающую достаточную для сохранения незаметности темноту. Там, где есть ритм, всегда есть пауза.

За поворотом пространство распахнулось: внизу тянулся длинный зал с рядами машин — служебные грузовички, несколько броневиков, топливная цистерна. Наверху — металлический балкон, ведущий к внутреннему блоку управления.

Пит остался наверху, на площадке пролёта. Отсюда видна была спина миротворца у стола связи: тот разминал шею, потягивался и считал какие-то строки в терминале.

Чуть дальше офицер с расстёгнутым кителем и планшетом шёл по балкону, не отрывая взгляда от экрана. По шагу, по линии взгляда Пит понял: идёт к посту связи.

На полу возле лестницы валялся тряпичный мешок с песком — подпорка под колёса. Пит носком пододвинул его к краю площадки и лёгким толчком отправил вниз.

Мешок ударился о выступ. Лестница дрогнула, отозвалась глухим звоном, и одна из нижних ступеней, давно подъеденная ржавчиной, хрустнула и чуть просела. В старом ангаре железо разговаривало само с собой — этот звук мог означать что угодно.

Офицер машинально шагнул назад, не глядя, и пяткой попал как раз на ослабленную часть. Нога уехала. Тело потеряло равновесие. Он попытался ухватиться за поручень — но ладони были заняты планшетом, и пальцы не успели.

Удар о край площадки получился тяжёлым, с коротким, сдавленным выдохом. Сознание выключилось раньше, чем успел родиться крик.

Пит уже был рядом. Подхватил его, пригнул голову, поправил руку так, будто человек просто неловко сполз в сон. Планшет тихо скользнул под стул у терминала.

Тот, что сидел у терминала, был в одном наушнике и смотрел в экран. Звук для него утонул в цифрах.

Внизу никто ничего не заметил: в ночном ангаре шумов много, и один глухой удар легко растворяется среди них.

Пит не почувствовал ни удовлетворения, ни тревоги. Каждый такой «несчастный случай» был для него просто строкой в алгоритме: препятствие снято, путь открыт.

Дальше — кабинет связи. Тесный, набитый проводами, терминалами, старым, но ещё живым железом. Здесь, по данным, был и узел сектора, и доступ к локальной системе контроля.

Командир миротворцев сидел в кресле, чуть откинувшись назад; для удобства консоль была отодвинута дальше, чем велела инструкция. Это и спасало от усталости глаз, и это же его и погубило: так легче работать, но на это расстояние не дотягивалась штатная камера над монитором. Камера стояла «как положено», а человек сидел так, как захотел.

Пит вошёл без стука, так же спокойно, как входит тот, кого здесь ждут. Командир не сразу поднял глаза — дочитывал строку доклада.

Они встретились взглядами только в тот момент, когда рука Пита уже легла на воротник, наклонила голову вперёд, а другая коротко ударила в основание черепа — туда, где сознание выключается быстрее, чем успевает родиться звук.

Командир рухнул лицом на панель. Пит поймал его за плечо, развернул, усадил вполоборота так, чтобы предплечье «естественно» легло на поверхность со стороны клавиатуры.

Пальцы командирской руки были тёплыми, тяжёлыми. Пит взял их как инструмент и приложил к сенсору идентификации. На дисплее пробежала полоска прогресса — система, подумав, признала хозяина.

Меню управления ошейниками оказалось достаточно примитивным. Это был обычный полевой узел, где всё устроено так, чтобы смена справлялась без лишних вопросов. Пит пробежал строки быстро, но внимательно, выбирая не только функцию, но и форму, которая не вызовет подозрений у того, кто зайдёт сюда позже.

Полная деактивация — слишком заметно. Тестирование — тоже. Он выбрал промежуточный путь: режим технического обслуживания, при котором система считала, что ошейники подключены к стенду проверки, а на деле переводила их в безопасный режим, обрубая цепь детонации. В отчётах это выглядело как плановый прогон: цифры укладывались в допуск.

Пальцы командира всё ещё лежали там, где нужно. Пит только слегка направлял их, почти не касаясь.

Дежурная линия сектора шла через потолочный динамик — один на несколько помещений. Оттуда кто-то зевнул и попросил прислать сводку за смену. Пит одним движением убрал звук.

Он поднялся, поправил тело на стуле так, чтобы командир выглядел просто заснувшим после слишком длинного отчёта, и выключил верхний свет. Из коридора теперь было видно только тусклое свечение монитора.

Ошейники стали бесполезной оболочкой. Внизу, в подвале, люди ещё этого не знали.

***

Снаружи, в узком проходе между ангаром и контейнерами, время текло иначе.

Джоанна лежала на крыше крайнего контейнера, вжавшись в ржавый металл. Рейк лежал рядом, чуть ниже, за выступом вентиляционной трубы. Дышал ровно и коротко, почти незаметно. Потому что он заставил себя научиться. Он смог собраться, и уже не искал, куда деть руки.

Вдалеке прошёл патруль — два силуэта с фонарями. Голоса долетали обрывками, спокойные, ленивые: обычный обход, ничего интересного.

Так прошло десять минут. Потом ещё пять.

— Он там давно, — шевельнул губами Рейк так, чтобы слова не стали звуком.

Джоанна не повернула головы.

— Он не опаздывает. Он работает.

Со стороны ангара донёсся металлический лязг — где-то задели пустую канистру или сдвинули железяку. В таких местах железо звенит даже от сквозняка — но именно поэтому любой лишний звук опасен: он не обязан быть тревогой, чтобы стать поводом для проверки.

У входа в проход мелькнул свет фонаря. Один из миротворцев остановился у края контейнеров и повёл лучом по стенам, по земле, по нижним ящикам — неторопливо, внимательно.

Их прикрывали выступ борта и тень от балки. Сверху контейнер был просто неровной ржавой плоскостью. Луч прошёлся по крыше — в полуметре от них.

Секунда. Две. Три.

Рейк не дёрнулся. Не сглотнул. Не сделал вдох глубже. Он смотрел туда, где свет мог в любой момент стать концом, и держал себя, как держат оружие на предохранителе: готовым — и молчащим.

— Эй! — крикнул второй патрульный из-за угла. — Ты чего там застрял? Давай быстрее, смена через двадцать минут!

Первый ещё раз повёл фонарём — ниже, по земле, — и пошёл дальше, бормоча что-то себе под нос.

Джоанна выдохнула медленно, как будто разрешила себе прожить ещё одну минуту. Рейк дождался, когда шаги уйдут окончательно, и только тогда позволил воздуху вернуться в грудь.

Джоанна повернула голову — ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. В них не было паники. Было напряжение. Она ничего не сказала — только едва заметно кивнула. В её мире этого хватало для выражения поддержки.

Внутри ховеркрафта Лин слышала их дыхание в наушниках: сначала слишком ровное — нарочно ровное, — потом обычное. Петлички передавали только шёпот и вдохи: ровно столько, чтобы не потерять друг друга и не разговаривать вслух. Лин продолжала слушать эфир противника, отсчитывая минуты до возвращения Пита.

***

Под ангаром пахло мокрым камнем, старой ржавчиной и усталой электроэнергией.

Пит спустился по узкой лестнице, считая ступени, чтобы не оступиться. Свет здесь был редким и жёлтым — старые лампы за металлическими сетками. Тени от решёток ложились на стены полосами, как на теле зверя, долго сидевшего в клетке.

Помещение, где держали «четыреста пятьдесят первый», когда-то было распределительным узлом: бетонный прямоугольник, кабели в боковых нишах, шкафы со стёртой краской маркировкой. Теперь в центре стояла клетка из металлических прутьев — сваренная торопливо, но крепко. На прутьях поблёскивали кольца — те самые, к которым обычно цепляют цепи или провода ручного управления ошейниками, чтобы не болтались.

Двое миротворцев сидели у стены, ближе к двери. Один ковырял ногтем треснувший пластик на прикладе винтовки. Второй лениво гонял по полу жетон — играл сам с собой, водя его между меловыми квадратиками.

Ошейники заменяли им половину дисциплины: когда у тебя есть красная кнопка, лишняя бдительность кажется излишеством.

— Сколько до рассвета? — спросил первый, не поднимая глаз.

— Не твоя забота, — отозвался второй. — Наше дело — сдать их живыми. Дальше пусть другие возятся.

— А если кто-то решит поиграться с ошейниками? — хмыкнул первый.

— Тогда нам уже всё равно будет, — пожал плечами второй и вернул жетон на исходную точку.

Они говорили так, будто люди в клетке — мебель. Даже не презрение — привычка.

Пит стоял в тени бывшего щитка и считал паузы между фразами, линии их взглядов. Они ни разу не посмотрели вверх. Это было удобно.

Он достал тонкую пластину — кусок обшивки, найденный наверху, — и швырнул её вдоль стены туда, где на полу стояли пустые ящики. Металл стукнулся о дерево и упал глухо.

— Что за… — поднял голову тот, что с жетоном.

Он встал, потянулся и пошёл к источнику шума. Второй лениво повернул голову, но подниматься не стал. Слушал вполуха — так слушают там, где «ничего не происходит».

Пит не ждал. Пока первый обходил ящики, он уже оказался у второго за спиной. Ладонь легла на плечо, пальцы нашли точку под ухом. Короткое давление — и тело обмякло, съехало вниз, не успев издать ни звука. Пит подхватил его и оттащил в тень — как мешок.

Первый уже возвращался.

— Там пусто, — бросил он. — Наверное, крыса…

Он обернулся — и Пит оказался перед ним.

Глаза расширились, рот приоткрылся, но крик так и не родился внутри: удар в солнечное сплетение сбил дыхание, ладонь на рту задавила звук. Вторая рука отработала по тому же рисунку — шея, нервный узел, короткий щелчок.

Через секунду оба лежали неподвижно: один — в тени, другой — у стены с чуть запрокинутой головой.

Пит выпрямился и посмотрел на клетку.

Внутри было тесно: человек десять, может, двенадцать. Кто-то сидел, прислонившись к прутьям. Кто-то лежал на боку, подложив под голову свернутую куртку. На шеях — одинаковые кольца металла. На лицах — усталость, дошедшая до той стадии, когда даже страх кажется слишком дорогим.

Ближе всех сидел Боггс.

Он поднял голову не сразу: сначала огляделся, заметил неподвижные фигуры, потом — тень у дверей. Вгляделся, щурясь.

— Чёрт… — почти беззвучно. — Это ты, Мелларк? Или мне уже мерещится?

Пит подошёл ближе, чтобы свет упал на его лицо — то самое, которое он сам иногда не узнавал.

— Лучше бы мерещилось? — сухо.

— Не уверен, — выдохнул Боггс, и в голосе прозвучало облегчение. — Во сне я хотя бы не обязан вставать.

— Вставать придётся, — отрезал Пит. — Тихо. И быстро.

Замок был грубый, механический, собранный наспех. Ключа у миротворцев не было — значит, где-то наверху, у командира. Это был бы лишний крюк, который уменьшал бы и без того небольшие шансы на успех.

Пит осмотрел петли, коснулся металла. Тёплый — закрывали недавно. Пальцы нашли слабое место, где сварка легла неровно. Шов уже играл микротрещиной — здесь важнее был не напор, а точность.

Несколько точных движений ножом по надтреснувшему шву, лёгкий рычаг — и узел щёлкнул, освобождая створку.

— Ошейники… — выдохнул кто-то из глубины. — Они…

— Отключены, — перебил Пит. — Сейчас это просто украшения. Их командир наверху большой фанат техобслуживания.

Боггс коротко фыркнул — почти смех.

— Я всегда говорил, что техобслуживание — великая сила. — Он кивнул. — Можем идти?

Пит быстро окинул взглядом людей: кто идёт сам, кого надо поддержать, кто способен помочь другим. Двое — с перевязанными плечами. Один — с туго перемотанным коленом. Но все в сознании. Глаза у всех живые.

— По одному, — тихо приказал Пит. — Сначала те, кто держится увереннее. Раненых — в середину. Никто не говорит. Вообще. Дышите так, будто вас нет.

Боггс поднялся, поморщился — ноги напомнили о себе — и вышел первым.

— Знаешь, — шепнул он, когда они поравнялись, — мы тут гадали, чем всё кончится. Думали: если повезёт, это место возьмут штурмом. Или о нас просто забудут. Но у нас не было в списке варианта «за нами придёт призрак».

Пит пропустил его к лестнице.

— Меньше слов — и повнимательней, — отрезал он. — Внизу мокро.

Боггс усмехнулся одними уголками губ.

— Да, сэр.

Он кивнул своим, и люди потянулись следом.

***

Коллектор оказался таким же, какой и значился на старых схемах: узкий бетонный тоннель, уходящий под комплекс к внешнему периметру. Вода стояла тонким слоем, липла к подошвам, скрывала мусор и старые болты — то ли помеху, то ли опору.

Пит шёл первым, едва касаясь стен плечами. За ним — Боггс. Дальше — двое относительно целых, поддерживающие того, кто хромал, и остальные, стянутые плотной цепочкой.

— Левой рукой — к стене, — прошептал Пит, не оборачиваясь. — Не теряйтесь.

Пальцы нащупали шершавую холодную поверхность. Этот контакт держал цепь: кто оступится — не рухнет сразу, кто отстанет — выдаст себя разрывом.

Сверху доносились глухие звуки комплекса: редкие машины, трансформаторное гудение. Иногда вибрация стен менялась, словно коллектор вздыхал.

— Сколько у нас времени? — почти беззвучно спросил Боггс, стараясь попадать ногами в те же точки, что Пит.

— Меньше, чем хотелось бы, — ответил Пит. — Но больше, чем час назад.

— Люблю ясность, — хмыкнул Боггс, без насмешки.

Пит чувствовал живую цепочку за спиной — сбивчивое дыхание, приглушённые стоны, скрежет ткани о бетон — и каждый раз, когда кто-то выдыхал слишком громко, отмечал: вот здесь и здесь пришлось бы остаться, если бы всё пошло не так.

Но пока всё шло так, как он запланировал.

Через какое-то время — по ощущениям вечность, по счёту шагов — сверху послышалось другое: не вибрация машин и не гул трансформаторов, а знакомое Питу шипение.

Здесь перекрытия были тоньше: коллектор проходил почти под тем самым проездом, и звук двигателей едва просачивался сквозь бетон, как сквозь мокрую ткань.

Они остановились у металлической лестницы. В узком круге света фонаря, направленного в потолок, белел люк.

— Здесь, — шепнул Пит. — Дальше — по моему сигналу.

Он достал маленький фонарик, снятый наверху у миротворца, и направил луч не наружу, а в бетон под люком — чтобы свет не ушёл в воздух. Три коротких вспышки, пауза, две длинных. «Тень».

Ответа светом не было: наверху так не рискуют. Но через мгновение двигатели над головой изменили тон. Гейл понял.

Пит повернулся к Боггсу.

— Сначала вы. По одному. На поверхности — сразу к машине. Не тормозите. Не оборачивайтесь.

— А ты?

— Последним. Кто-то должен закрыть дверь.

Боггс кивнул. Спорить здесь было не о чем.

Он взялся за холодные ступени и полез вверх — аккуратно, но без той осторожности, которая ворует секунды. За ним, в нужном интервале, поднимались остальные. Лин держала им «окна» между кругами патруля, и Пит выводил людей ровно в эти паузы.

Он считал: головы и секунды. Сколько уходит на каждого. Сколько осталось до того, как подозрение успеет стать тревогой.

Когда последний из «четыреста пятьдесят первого» исчез в люке, Пит позволил себе короткий вдох — и пошёл следом.

***

На поверхности было светлее, чем внизу, но свет всё равно оставался ночным — приглушённым, чужим.

Стелс-ховеркрафт уже висел на минимальной высоте у выхода из проезда. Не над открытой площадкой — все еще держась внутри тени, так, чтобы стенка кармана закрывала его от прямых линий взгляда. Контуры растворялись в темноте; только нижняя кромка люка, опущенного до уровня рук, казалась полосой более густой ночи.

Гейл держал машину почти неподвижно, компенсируя порывы ветра и перемену веса, когда в салон по одному втягивали людей. Лицо — бледное, губы — сжаты. Руки — точные, без дрожи.

Лин, отстегнув ремни, подхватывала первых. Нова следила, чтобы никто не зацепился снаряжением и не стукнулся о металлический край. Рейк принимал тех, кто уже не мог сам поднять ногу, и тянул к лавкам — быстро, ровно, без суеты. Делал то, что нужно, и не больше.

Джоанна стояла у люка чуть в стороне: ей важнее было видеть и площадку внизу, и внутреннее пространство. Её работа — не только хватать за руки, но и считать.

Когда из тьмы поднялся Боггс и на секунду задержался, переводя дух, Джоанна хмыкнула:

— Я вас представляла ниже ростом, майор.

— А я вас — менее язвительной, — выдохнул он. — Видимо, оба ошиблись.

— Двигайтесь, — отрезала она. — Вы ещё нужны живым.

Боггс улыбнулся едва заметно и протиснулся внутрь.

Когда над краем люка появилось знакомое лицо, Джоанна не протянула руку сразу — лишь приподняла бровь:

— Опоздал, кексик. Мы уже почти укомплектованы.

— Вовремя, — коротко бросил Пит и сцепил пальцы с её рукой.

Она дёрнула его вверх, помогая преодолеть последнюю ступеньку. В ту же секунду Гейл дал двигателям чуть больше мощности. Люк начал подниматься, отрезая их от влажной площадки.

Ночной порядок всегда запаздывает: сначала замечают странность, потом идут проверять — и только потом решаются назвать это тревогой.

Где-то далеко завыла сирена. Кто-то наверху наконец понял, что кое-где кто-то слишком крепко спит, а кое-где уже не проснётся никогда.

— Всё, держитесь, — бросил Гейл, не оборачиваясь. — Нас здесь больше нет.

Ховеркрафт мягко, но уверенно пошёл вверх, набирая высоту и скорость, вжимая всех в лавки.

Первые минуты в отсеке держалась тишина — такая же, как при посадке. Только теперь в ней было другое: не ожидание, а вытесненная паника. Мы живы. Мы вырвались. Но пока ещё не дома.

Кто-то из «четыреста пятьдесят первого» тихо стонал. Кто-то сжимал в пальцах обрывок ткани, будто от него зависела устойчивость его картины мира. Молодой солдат с неестественно чистым лицом смотрел на ладони, испачканные чужой кровью, и никак не мог привыкнуть к этому цвету.

Лин сняла наушники — теперь слушать было почти нечего, а тишина эфира казалась подарком. Прислонила голову к переборке и позволила себе длинный выдох.

Рейк сел напротив Боггса — ровный, собранный. Он изредка переводил взгляд на людей не из любопытства: будто сверял — все ли на месте, все ли дышат.

Джоанна устроилась рядом. Молча. Не глядя на него. Потом, словно между делом, сказала так тихо, что услышал только он:

— Нормально отработал.

Рейк не ответил. Просто кивнул. Джоанна подняла голову и уже громче, на весь отсек, бросила:

— Похоже, мы это не провалили. Почти.

— «Почти»? — поднял бровь Боггс.

— Всегда есть то, что можно улучшить, — отозвалась Джоанна. — Например, отучить ваших людей смотреть на чужую работу так, будто они пришли в музей.

Она кивнула в сторону одного из солдат. Тот действительно не сводил глаз с кобуры Пита. Взгляд был странный: не просто уважение и не просто страх — что-то вроде благоговения, словно в этом оружии спрятаны ответы на все вопросы о том, как выжить там, где выжить нельзя.

Пит заметил этот взгляд, даже не открывая глаз. Он не спал — просто прикрыл веки, чтобы не дробить внутри тонкую линию, по которой только что прошёл.

Не открывая глаз, он чуть поправил кобуру, разворачивая рукоять ближе к телу, так, чтобы оружие не выделялось — становилось частью тени, а не центром внимания.

— Не таращься, — негромко сказал Боггс бойцу. — Это не талисман. Это лишь инструмент. Важно то, кто его держит.

Солдат вздрогнул, отвёл взгляд и уткнулся в ладони.

Гейл бросил быстрый взгляд через плечо. Пит сидел, откинувшись к борту, с закрытыми глазами и расслабленными пальцами. Но по напряжению плеч, по едва заметной мышце у уголка рта было видно: это не отдых. Это попытка уложить случившееся так, чтобы оно не разорвало швы, ведь эхо хайджекинга все еще его преследовало.

— Мелларк, — негромко окликнул Боггс.

Пит открыл глаза.

— Да?

— В следующий раз, если тебе вздумается вытаскивать людей таким способом, — Боггс на секунду замолчал, подбирая слова, — предупреди заранее. Я хотя бы побреюсь.

Джоанна усмехнулась.

— Чтобы прилично выглядеть на собственных похоронах?

Пит едва заметно улыбнулся — так, что это мог уловить только тот, кто давно за ним наблюдал.

— В следующий раз, — сказал он, — надеюсь, у нас будет хотя бы два окна, а не одно. И чуть больше времени.

— Ты оптимист, — фыркнула Джоанна. — Это настораживает.

— Это не оптимизм, — спокойно ответил он. — Это расчёт.

Она посмотрела на него, слегка склонив голову, и в её взгляде впервые не было насмешки — только внимательная, профессиональная оценка.

— Ладно, кексик, — сказала Джоанна. — Сегодня твой расчёт сработал. Дальше посмотрим, кто кого перехитрит: ты войну — или война тебя.

Где-то в глубине ховеркрафта кто-то тихо засмеялся — не выдержал напряжения. Смех был хриплый, надломленный, но живой.

Гейл перевёл машину в более спокойный режим. Впереди уже проступала первая, почти обманчивая серость — не утро, только его предвестие, тонкая грань между ночью и рассветом.

Но их окно уже отработало: главное было сделано. Стелс летел домой — и это слово впервые по-настоящему означало не только место, где выдают пайки, но и точку, куда возвращаются те, кто умеет уходить в тень и возвращаться из неё целым настолько, насколько это вообще возможно.