Прежде чем покинуть кабинет Хейла, Пит заметил в углу то, что не мог проигнорировать — массивный оружейный сейф, встроенный в стену и замаскированный под книжный шкаф.

Он подошёл ближе, изучая замок — электронный, с цифровой панелью и сканером отпечатка пальца. Обычно такие системы требовали живого пальца с правильной температурой и пульсом, но Хейл был мёртв всего пару минут, его тело ещё не успело остыть, и Пит решил попробовать.

Вытащив тело полковника из шкафа, он приложил его большой палец к сканеру и набрал код — тот же самый, который Хейл назвал для решётки в туннелях, исходя из предположения, что люди склонны использовать одинаковые или похожие комбинации для разных замков.

Предположение оказалось верным — сейф щёлкнул и открылся, являя своё содержимое.

Внутри было именно то, что можно ожидать от личного арсенала полковника охраны: три автоматические винтовки, аккуратно закреплённые на стойках; несколько коробок с патронами разного калибра; боевой нож в кожаных ножнах; пара светошумовых гранат; бронежилет — компактный, лёгкий, из тех, что носят под одеждой.

Но всё это отошло на второй план, когда взгляд Пита упал на верхнюю полку, где в специальных держателях покоились два пистолета.

Он замер, и что-то внутри него — та часть, которая была Джоном Уиком, та часть, которая помнила вещи, которых Пит Мелларк никогда не знал — эта часть узнала их мгновенно, как узнают лицо старого друга после долгой разлуки.

Snowman Mark IV.

Он прочитал гравировку на затворе и на мгновение замер, потому что что-то в этих пистолетах — в их форме, в их весе, в том, как они лежали в руке — было до боли знакомым. Не просто знакомым, а родным, словно он держал их много раз, словно они были частью его самого.

Два идентичных пистолета, чёрные, с характерным угловатым профилем и удлинёнными магазинами, которые выступали из рукояток как обещание подавляющей огневой мощи. Он взял один из них, и его рука легла на рукоять так естественно, словно пистолет был продолжением его собственного тела, словно они были созданы друг для друга.

Девять миллиметров, тридцать патронов в магазине, система газоотвода, которая компенсировала отдачу почти до нуля — он знал эти характеристики, не понимая, откуда, знал, как знают таблицу умножения или собственное имя. Это была вершина оружейного искусства, штучная работа мастеров, которые понимали разницу между оружием, которое просто стреляет, и оружием, которое становится частью стрелка.

Он поднял пистолет, прицелился в стену — идеальный баланс, идеальный вес, прицельные приспособления, которые будто сами находили цель. И в этот момент в его памяти всплыло название — TTI PitViper — название, которого он никогда не слышал, но которое знал так же твёрдо, как собственное имя. Эти Snowman были почти идентичны тем пистолетам — та же эргономика, тот же баланс, та же смертоносная элегантность, словно кто-то в оружейном департаменте Капитолия скопировал чертежи из другого мира, из другой жизни.

«Вайпер», — подумал он. Он будет звать их Вайперами, как тех змей, которые убивают быстро, тихо и без предупреждения, и как те пистолеты из памяти, которая не принадлежала Питу Мелларку.

Он поднял пистолет, прицелился в стену — идеальный баланс, идеальный вес, прицел будто сами находили цель. Нажал на спуск вхолостую — мягкий, точный ход, без рывка, без сопротивления, просто плавное движение, которое в реальной ситуации отправило бы пулю именно туда, куда он хотел.

Если бы он был чуть более чувствительным человеком, он бы, наверное, прослезился.

Но он не был чувствительным человеком — не сейчас, не после всего, что произошло — так что он просто позволил себе несколько секунд молчаливого восхищения, прежде чем вернуться к практическим вопросам.

В сейфе нашлись и запасные магазины — шесть штук, по три на каждый пистолет, все полные, все готовые к использованию. Двести десять патронов в общей сложности, плюс шестьдесят в пистолетах — достаточно, чтобы начать небольшую войну. Там же лежали два глушителя в отдельном футляре, и Пит неторопливо, почти ритуально прикрутил их к стволам — теперь Вайперы были не просто смертоносными, но и тихими, что в ближайшие часы могло оказаться важнее всего остального.

Пит надел бронежилет под рубашку — он был тонким и почти незаметным под одеждой — закрепил кобуры на бёдрах, вложил в них пистолеты и распределил запасные магазины по карманам. Нож занял место на поясе, за спиной, где его можно было выхватить одним движением.

Он посмотрел на себя в отражении стеклянной дверцы сейфа: человек в мятом сером костюме, с двумя пистолетами на бёдрах, скрытые полами одеяния и глазами, в которых не было ничего, кроме холодной решимости.

Он снова убрал тело Хейла в шкаф, закрыл сейф, стёр отпечатки с поверхностей, которых касался, и направился к двери.

В приёмной за столом сидела секретарь — женщина средних лет с усталым лицом и причёской, которая вышла из моды лет десять назад. Она подняла голову, когда Пит вышел из кабинета.

— Полковник просил передать, что его не беспокоить ближайшие три часа, — сказал Пит тоном человека, который просто выполняет поручение. — Срочные документы, требуют полной концентрации.

Секретарь кивнула, даже не задумавшись:

— Конечно. Что-нибудь ещё?

— Нет, спасибо. Хорошего вечера.

Он вышел из приёмной, оставляя за спиной женщину, которая понятия не имела, что её начальник лежит мёртвым в шкафу в трёх метрах от её рабочего стола, и что ближайшие три часа — это всё время, которое у Пита было, прежде чем кто-нибудь начнёт задавать вопросы.

***

Западное крыло внешнего периметра оказалось административным зданием, которое в этот поздний час было почти пустым — несколько дежурных офицеров на первом этаже, уборщик в коридоре, охранник у входа, который проверил временный пропуск Пита и пропустил его без вопросов.

Подвал находился в конце длинного коридора, за дверью с табличкой «ТЕХНИЧЕСКИЕ ПОМЕЩЕНИЯ — ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», и эта дверь тоже открылась по временному пропуску, что было удачей, на которую Пит не рассчитывал — хотя, быть может, при продлении пропуска, учитывая, что он ожидал полковника, ему дали расширенный доступ.

Внутри было темно, пыльно и пахло старым бетоном и машинным маслом. Он включил фонарик и осмотрелся: котельная, какие-то трубы, электрические щитки, ящики с инструментами — обычный хаос технического подвала, который никто не убирал и не организовывал годами.

Решётка, о которой говорил Хейл, нашлась в дальнем углу, за грудой старых ящиков, которые Пит отодвинул в сторону. Она была ржавой, покрытой пылью, и выглядела так, будто её не открывали десятилетиями — но электронный замок на ней был новым, с красным огоньком индикатора, который говорил о том, что система активна и работает.

Пит набрал код, который назвал Хейл, и замок щёлкнул, а красный огонёк сменился зелёным. Решётка со скрипом отворилась, открывая тёмный провал туннеля, который уходил куда-то в глубину под землёй.

Он постоял несколько секунд на пороге, вглядываясь в темноту, которая пахла сыростью, плесенью и чем-то ещё — чем-то старым, забытым, похороненным под слоями времени и бетона.

Потом он шагнул внутрь, и решётка закрылась за ним с тихим щелчком, отрезая его от внешнего мира.

***

Туннель был узким, низким и явно не предназначенным для того, чтобы по нему ходили люди — скорее для прокладки кабелей и труб, которые тянулись вдоль стен и потолка, оставляя лишь узкий проход посередине. Пит двигался согнувшись, стараясь не задевать головой потолок и не спотыкаться о трубы под ногами, и его фонарик освещал лишь несколько метров впереди, за которыми начиналась непроглядная темнота.

Он шёл около двадцати минут, поворачивая на развилках согласно указаниям Хейла — налево, прямо, направо, снова прямо — пока туннель не начал подниматься вверх, и впереди не показался слабый свет, пробивающийся сквозь щели в какой-то преграде.

Это была ещё одна решётка — такая же ржавая, как первая, но без электронного замка, просто с обычным засовом, который поддался после пары минут работы ножом.

Пит осторожно приоткрыл решётку и выглянул наружу.

Он оказался в подвале — это было очевидно по бетонным стенам, трубам на потолке и отсутствию окон — но этот подвал был совсем другим, чем тот, который он покинул. Здесь было чисто, светло, и воздух пах не машинным маслом, а чем-то свежим, почти цветочным, словно где-то рядом работала система кондиционирования с ароматизаторами.

Он был внутри президентской резиденции.

Пит выбрался из туннеля, закрыл за собой решётку и огляделся. Подвал был большим, разделённым на несколько секций: склад какого-то оборудования, прачечная с промышленными машинами, кухня — судя по запаху готовящейся еды, который доносился из-за одной из дверей.

Служебная лестница находилась в дальнем конце, как и говорил Хейл, и Пит двинулся к ней, стараясь держаться теней и избегать открытых пространств.

Он почти дошёл до лестницы, когда дверь кухни открылась и оттуда вышел человек в белом халате — повар или помощник повара, судя по колпаку на голове и фартуку, забрызганному чем-то красным, что, вероятно, было томатным соусом, а не кровью.

Повар увидел Пита и замер, его рот открылся, готовый задать вопрос или закричать, и Пит понял, что у него есть доля секунды, чтобы принять решение.

Вайпер вышел из кобуры так плавно, словно был частью его руки — одно текучее движение, которое началось в плече, прошло через локоть, запястье, пальцы, и закончилось негромким хлопком глушителя, который отбросил повара назад, в дверной проём кухни.

Время словно замедлилось — Пит видел, как расширяются глаза жертвы, как на белом халате расплывается красное пятно, как ноги подкашиваются, — и он уже двигался, подхватывая тело прежде, чем оно успело упасть и загреметь кастрюлями, которые стояли рядом, затаскивая его внутрь кухни, укладывая за большим холодильником, где его не сразу заметят.

Контрольный выстрел в голову — быстрый, автоматический, как точка в конце предложения — и он двинулся дальше, оставляя за собой первый труп внутри резиденции.

***

Служебная лестница вела вверх, мимо первого этажа, мимо второго, и на каждой площадке Пит останавливался, прислушиваясь к звукам за дверями, прежде чем продолжить подъём.

На третьем этаже он остановился на минуту дольше обычного, потому что за дверью слышались голоса — несколько человек, может быть трое или четверо, которые о чём-то разговаривали, и их голоса были приглушёнными, неразборчивыми, но интонации говорили о том, что это не светская беседа, а что-то более серьёзное.

Совещание Крейга, подумал Пит, хотя было уже позднее восьми утра — время, которое называл Хейл. Либо совещание затянулось, либо это было другое собрание, но в любом случае за этой дверью находились люди, которые могли дать ему информацию о местонахождении Сноу.

Или убить его, если он допустит ошибку.

Пит проверил оба пистолета — магазины полные, патроны в патронниках, глушители надёжно закреплены — и толкнул дверь.

***

Конференц-зал был большим — длинный стол посередине, стулья вокруг, экраны на стенах, на которых мелькали какие-то графики и карты. За столом сидели пятеро: четверо в военной форме с различными знаками отличия, и один — во главе стола — в форме генерала с множеством орденов и медалей на груди.

Антониус Крейг.

Пит узнал его не по форме, не по орденам, а по тому, как он сидел — с той особой уверенностью человека, который привык командовать и не сомневается в своём праве делать это. У него было лицо старого солдата — жёсткое, обветренное, с глубокими морщинами и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.

Эти глаза сейчас смотрели на Пита, и в них не было страха — только холодная оценка, как у хищника, который столкнулся с другим хищником и решает, стоит ли драться или лучше отступить.

— Мелларк, — сказал Крейг, и его голос был спокойным, почти приветливым. — Я ожидал, что ты придёшь. Хотя, признаюсь, не думал, что так быстро.

Четверо офицеров за столом вскочили, хватаясь за оружие, и мир вокруг Пита замедлился — он видел каждое движение, каждый вдох, каждое сокращение мышц, словно кто-то замедлил плёнку, позволяя ему действовать между ударами чужих сердец.

Первый Вайпер в правой руке поднялся как продолжение мысли — два выстрела, и ближайший офицер опрокинулся назад, его кресло с грохотом ударилось о стену, а рука так и не дотянулась до кобуры. Левый пистолет присоединился к танцу смерти — ещё два хлопка, почти неслышных за звуком падающей мебели, и второй офицер рухнул на стол, его лицо впечаталось в разложенные документы, разбрызгивая кровь по графикам военных операций.

Пит уже двигался — не ходьба, не бег, а что-то среднее, текучее, как вода, обтекающая препятствия. Третий офицер успел выхватить пистолет, успел даже поднять его, но Пит скользнул влево, уходя с линии огня так, словно знал заранее, куда полетит пуля, и его ответ был безжалостно точным: два в грудь — офицер дёрнулся, выронил оружие — один в голову — и тело сложилось, как марионетка с обрезанными нитями.

Четвёртый побежал — инстинкт, паника, отчаянная попытка выжить — к двери в дальнем конце зала, и Пит позволил ему сделать три шага, четыре, почти пять, прежде чем пуля нашла его затылок с хирургической точностью, и он упал, скользя по полированному полу, оставляя за собой тёмный след.

Тишина.

Запах пороха и крови.

Пять секунд от начала до конца.

Крейг не двинулся с места. Он сидел во главе стола, его руки лежали на подлокотниках кресла, и он смотрел на Пита с выражением, которое было почти уважительным.

— Впечатляет, — сказал он. — Четверо моих лучших офицеров за пять секунд. Я слышал о тебе, Мелларк, слышал истории о том, что ты сделал на арене и потом, в городе. Но истории не передают... масштаб проблемы.

Пит заметил, что Крейг не потянулся к оружию, хотя кобура на его поясе была расстёгнута и пистолет был в пределах досягаемости. Это было странно — либо генерал был уверен, что сможет договориться, либо ему было всё равно, выживет он или нет.

— Где Сноу? — спросил Пит, направляя оба пистолета на генерала.

Крейг не ответил сразу. Вместо этого он медленно, демонстративно поднял руки и положил их на стол, показывая, что не собирается сопротивляться. Потом он закашлялся — глубоко, надрывно, с тем мокрым звуком, который говорит о чём-то серьёзном внутри лёгких. Когда он убрал руку от рта, Пит заметил на его губах красноватый след.

— Прошу прощения, — сказал Крейг, доставая из кармана платок и вытирая рот. — Последний месяц это случается всё чаще.

— Мне плевать на твой кашель. Где Сноу?

— Терминальная стадия, — продолжил Крейг, словно не услышав вопроса. — Рак лёгких. Врачи говорят — три месяца, может четыре. Ирония в том, что я никогда не курил, ни разу в жизни. Но двадцать лет вдыхать яд, которым Сноу травит своих врагов... видимо, часть его попадала и в меня.

Пит смотрел на него, пытаясь понять — это уловка, попытка выиграть время, или генерал действительно говорит правду?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел?

— Нет, — Крейг покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую иронию. — Я хочу, чтобы ты понял, почему я собираюсь ответить на твои вопросы.

Он снова закашлялся, и этот приступ длился дольше — секунд десять, может пятнадцать, в течение которых Пит просто стоял и ждал, не опуская оружия, но и не стреляя.

— Я служу Сноу двадцать лет, — сказал Крейг, когда кашель утих. — Двадцать лет я выполнял его приказы. Подавлял восстания. Пытал людей, которые осмеливались говорить против режима. Убивал детей — не на аренах, нет, там это делают другие, а в дистриктах, когда нужно было преподать урок непокорным родителям.

Он говорил спокойно, без эмоций, словно зачитывал список покупок.

— Я делал всё это, потому что верил, что это необходимо. Что порядок важнее справедливости. Что Панем выживет только под железной рукой, и что Сноу — тот человек, который способен эту руку обеспечить.

— А теперь?

— А теперь я умираю, — Крейг усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — И когда смерть стоит так близко, начинаешь видеть вещи... яснее. Я оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что всё, чем я занимался — это строил тюрьму. Для миллионов людей, которые никогда не просили о такой жизни. Для детей, которые умирают на аренах ради развлечения толпы. Для самого себя, в конце концов.

Он замолчал, глядя куда-то мимо Пита, в пространство, где, может быть, видел призраков тех, кого убил за эти двадцать лет.

— У меня была дочь, — сказал он тихо. — Её звали Лира. Ей было семнадцать, когда её имя вытащили на Жатве. Она не была трибутом-добровольцем, не была карьеристкой — просто девочка, которой не повезло.

Пит почувствовал, как что-то шевельнулось в его груди — не сочувствие, не жалость, но понимание. Он знал, что такое Жатва, знал, как это — стоять в толпе и ждать, чьё имя прозвучит.

— Я мог её спасти, — продолжал Крейг. — Я был уже достаточно высоко в иерархии, у меня были связи, возможности. Я мог подменить бумаги, мог договориться с организаторами, мог... я мог сделать многое. Но я не сделал ничего.

— Почему?

— Потому что Сноу смотрел, — Крейг произнёс это с горечью, которая двадцать лет ждала момента, чтобы вырваться наружу. — Это был тест на лояльность. Он хотел знать, поставлю ли я свою семью выше своей преданности режиму. И я... я прошёл этот тест. Я стоял и смотрел, как моя дочь умирает на арене, потому что боялся, что иначе умрём мы все.

Тишина в конференц-зале стала почти осязаемой.

— Она погибла на третий день, — сказал Крейг. — Карьеры из Второго дистрикта убили ее. Я смотрел трансляцию вместе со Сноу, в его личном кабинете. Он хотел видеть моё лицо, когда это произойдёт. И знаешь, что он сказал потом?

Пит не ответил, но Крейг и не ждал ответа.

— Он сказал: «Теперь ты по-настоящему мой, Антониус. Теперь я знаю, что могу на тебя положиться».

Крейг снова закашлялся, и на этот раз кровь была уже не на губах, а на платке, которым он вытирал рот.

— Двадцать лет я жил с этим, — сказал он. — Двадцать лет я говорил себе, что это было правильно, что это было необходимо, что моя дочь умерла не зря. Но она умерла зря, Мелларк. Как и все те дети на всех тех аренах. Как и все те люди, которых я пытал и убивал по приказу человека, который заставил меня смотреть, как умирает моя собственная дочь.

Он посмотрел прямо на Пита, и в его глазах была не покорность и не страх — там было что-то похожее на облегчение.

— Ты спрашиваешь, где Сноу? Я скажу тебе. Я скажу тебе всё, что знаю. Его здесь нет — он не ночует в резиденции уже несколько лет, с тех пор как понял, что его жизнь в опасности. Он прячется в бункере под горой, в двадцати километрах к северу от города. Там целый комплекс — жилые помещения, командный центр, всё, что нужно для управления страной, не выходя на поверхность. Он называет это «Гнездом».

***

Крейг рассказывал, и чем больше он говорил, тем яснее становилась картина.

Туннель к бункеру был защищён не только охраной — хотя охраны там было достаточно, около пятидесяти человек элитного подразделения — но и системой автоматических турелей, которые открывали огонь по любому, кто не имел правильного кода доступа. Код менялся каждые двенадцать часов и был известен только Крейгу и самому Сноу.

— Даже если ты убьёшь всю охрану, — говорил Крейг, — турели тебя достанут. Они не устают, не промахиваются, не боятся. Это машины.

— Код, — сказал Пит. — Какой код сейчас?

Крейг назвал последовательность цифр — длинную, сложную — без колебаний, без попытки солгать или запутать.

— Это текущий код. Он действителен ещё четыре часа. После этого сменится на новый, который сгенерирует система, и я его уже не узнаю, верно?

Четыре часа. Достаточно времени, чтобы добраться до туннеля и попытаться пройти его, но недостаточно с учетом возможных задержек.

— Что ещё? — спросил Пит. — Что ещё мне нужно знать?

— Сноу знает, что ты придёшь, — Крейг сказал это без удивления, словно констатировал очевидный факт. — Он следил за тобой с самого начала, с момента, когда ты вырезал свой трекер на арене. У него есть камеры везде — не только в городе, но и в зданиях, которые ты считаешь безопасными. Он видел, как ты убил Тиллмана, как убил Воссена, как убил Хейла.

Пит почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в его груди.

— Если он знал — почему не остановил меня раньше?

— Потому что он хочет поговорить с тобой, — Крейг произнёс это с оттенком чего-то похожего на удивление. — Он... он восхищается тобой, если можно так выразиться. Говорит, что ты — самое интересное, что случилось с Панемом за долгие годы. Что ты — доказательство того, что человек может превзойти свои ограничения, стать чем-то большим, чем сумма своих частей.

— Он приказал тебе пропустить меня?

— Не напрямую. Но он сказал — не убивать тебя на подходах, если это возможно. Он хочет, чтобы ты дошёл до него живым. Что он собирается делать потом — этого я не знаю.

Пит обдумал эту информацию. Сноу хотел поговорить с ним — это было неожиданно и тревожно. Люди вроде Сноу не разговаривали с теми, кого считали угрозой, они их устраняли. Если президент хотел беседы, значит, у него была какая-то цель, какой-то план, который Пит пока не понимал.

— Ловушка? — спросил он вслух.

— Возможно. Вероятно. Сноу никогда ничего не делает без расчёта, — Крейг помолчал, потом добавил: — Но я скажу тебе одно — если у кого-то и есть шанс убить его, то это ты. Я видел много убийц за свою жизнь, Мелларк. Профессионалов, фанатиков, отчаявшихся. Ты — другой. В тебе есть что-то, чего нет в остальных. Что-то, что делает тебя... опасным на уровне, который я не могу объяснить.

— Я просто хочу, чтобы это закончилось, — сказал Пит, и сам удивился тому, насколько усталым прозвучал его голос.

— Я знаю, — Крейг кивнул. — Поэтому я помогаю тебе. Не потому, что боюсь смерти — я уже мёртв, просто моё тело ещё не получило уведомление. И не потому, что надеюсь на прощение — для меня его нет, ни в этом мире, ни в любом другом. Я помогаю тебе, потому что хочу, чтобы моя смерть хоть что-то значила. Чтобы последнее, что я сделаю в своей жизни — было правильным.

Он замолчал, и Пит видел, как старый солдат борется с очередным приступом кашля, сдерживая его усилием воли.

— У Лиры были карие глаза, — сказал Крейг вдруг, и его голос дрогнул впервые за весь разговор. — С золотыми искрами у зрачка. Она хотела стать художницей. Рисовала цветы, которых никогда не видела — придумывала их из головы, создавала целые сады на бумаге. Она верила, что мир может быть красивым, если очень захотеть.

Он поднял глаза на Пита:

— Убей его. Убей Сноу. Не ради меня, не ради моей дочери — ради всех тех, кто ещё жив и кто заслуживает мира, в котором детей не убивают ради развлечения.

Пит смотрел на него — на старого солдата, который провёл жизнь, служа тирану, который потерял дочь и душу, и который теперь сидел перед своей смертью с единственным желанием — чтобы эта смерть искупила хотя бы частицу того, что он сделал.

— Я убью его, — сказал Пит. — Это я тебе обещаю.

— Спасибо, — Крейг выдохнул это слово как молитву. — Тогда я готов.

— А теперь, я должен тебя убить.

— Я знаю.

— Но я сделаю это быстро. Ты заслужил хотя бы это — за правду и за Лиру.

Крейг кивнул и закрыл глаза:

— Передай ей... вряд ли я попаду к ней, но у тебя еще есть шанс… если увидишь её там... передай, что папа просит прощения.

Пит поднял правый Вайпер и выстрелил — один раз, в лоб, быстро и чисто, как обещал.

Генерал Антониус Крейг, командир Преторианской гвардии, двадцать лет службы президенту Сноу, отец Лиры, которая рисовала цветы и верила в красоту мира — откинулся в кресле и замер, и на его лице был покой, которого он не знал двадцать лет.

***

Пит стоял в конференц-зале, окружённый телами, и думал о том, что узнал.

Сноу был не здесь, а в бункере под горой, в двадцати километрах от города. Туннель, который вёл туда, охранялся пятьюдесятью элитными солдатами и автоматическими турелями. У него было четыре часа, прежде чем код доступа сменится.

Это было безумие. Это было самоубийство. Это было именно то, чем он занимался последние несколько дней.

Он перезарядил оба пистолета — магазины всё ещё были почти полные, он потратил меньше двадцати патронов на весь бой — и направился к двери.

За дверью был коридор, и в коридоре уже были люди — охранники, которые услышали приглушённые хлопки и бежали к конференц-залу, чтобы узнать, что случилось.

Пит вышел им навстречу, и мир снова замедлился, превращаясь в серию стоп-кадров, в которых он был единственным, кто двигался с нормальной скоростью.

Первые двое умерли, даже не поняв, что происходит — они ещё бежали, их ноги ещё отталкивались от мраморного пола, когда пули нашли их, один-два, один-два, как метроном, и они падали, кувыркаясь по инерции, которую набрали при жизни. Третий успел вскрикнуть — короткий, оборванный звук — но его пистолет ещё был в кобуре, когда Вайпер нашёл его грудь, потом голову, и крик превратился в бульканье, а потом в тишину.

Четвёртый и пятый открыли огонь — наконец-то, думал Пит, наконец-то кто-то, кто хоть немного соображает — и он ушёл в перекат, чувствуя, как воздух над ним разрывается от пуль, которые впились в стену там, где он был долю секунды назад. Перекат перешёл в скольжение на одном колене, руки поднялись как по команде, и оба Вайпера заговорили одновременно — синхронно, гармонично, как два голоса в дуэте — и четвёртый охранник отлетел к стене с тремя дырами в груди, а пятый — с двумя в голове, потому что он был в шлеме, и Пит не стал рисковать.

Он поднялся одним текучим движением, словно вода, принимающая вертикальную форму, и продолжил путь по коридору, который теперь был галереей смерти, музеем его работы.

Шестой охранник выскочил из-за угла — слишком быстро, слишком неосторожно — и получил две пули в грудь прежде, чем успел поднять оружие, и ещё одну в голову, когда падал, потому что Пит не оставлял работу незаконченной.

Седьмой был умнее — он прятался за колонной, высовывался только чтобы выстрелить, и Пит уважал это, уважал профессионализм, но уважение не мешало ему считать секунды между выстрелами, определять ритм, и когда охранник высунулся в следующий раз — ровно через две секунды, как и в прошлые разы — пуля уже ждала его, летя навстречу, и они встретились ровно там, где должны были встретиться.

Восьмой попытался договориться — «Стой, мы можем...» — и Пит почти пожалел его, потому что слова были оружием слабых, а он уже давно не был слабым.

Он менял магазины на ходу, не останавливаясь, не теряя темпа — правая рука выбрасывала пустой, левая доставала полный из кармана, щелчок, и снова готов — и пустые обоймы падали на мрамор, звеня как колокольчики, отмечающие его путь.

Девятый, десятый, одиннадцатый — он перестал считать людей, начал считать патроны, потому что патроны были конечны, а люди, казалось, бесконечны, но и они кончались, один за другим, превращаясь из препятствий в декорации.

Он двигался по резиденции как призрак с двумя пистолетами, и где бы он ни появлялся — оставались только тела и тишина.

Сирены взвыли где-то в глубине здания, и Пит знал, что скоро здесь будет подкрепление — много подкрепления, больше, чем он может убить, даже с двумя Вайперами и всеми патронами мира.

Но ему не нужно было убивать их всех - ему нужно было только добраться до туннеля.

***

Вход в туннель находился в подвале, как и говорил Крейг, — массивная стальная дверь с панелью управления, которая требовала код доступа. Пит набрал последовательность, которую назвал генерал, и дверь медленно, со скрежетом начала открываться.

За дверью был туннель — широкий, освещённый, с рельсами на полу для какого-то транспортного средства — и где-то в его глубине, в двадцати километрах отсюда, ждал президент Сноу.

Пит шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним, отрезая звуки сирен, криков и выстрелов. Впереди была тишина, темнота и смерть. Он был готов ко всему.