— Хорошо, — сказал Брунсон и отступил в сторону. — Ступайте.

Я направилась по коридору, втайне ожидая, что дворецкий последует за мной и сделает выговор, но через несколько шагов осознала, что оставила тряпки для пыли и щётку прямо у двери кабинета мистера Клосса. Я поставила поднос на пол и поспешила назад, чтобы забрать их.

Когда я наклонилась, чтобы подобрать вещи, изнутри раздался голос мистера Клосса.

— Вам что‑то нужно?

Я замерла, только согнувшись прямо за дверью, гадая, обращается ли он ко мне.

Но тут ответил Брунсон:

— Конечно, нет, сэр, — произнёс он с напускным почтением. — Всего лишь хочу сказать пару слов предостережения. Лучше не поощрять горничных.

Я широко раскрыла глаза, понимая, что если Брунсон заводит речь о горничных, вряд ли это будет что‑то приятное.

Повисла тяжёлая пауза, а затем мистер Клосс спросил:

— Поощрять их?

— Эти юные девчонки влюбляются в мужчину, едва завидев его. Они легкомысленны и частенько нарываются на неприятности, — произнёс Брунсон так, словно делился дружеским предостережением, а не оскорблял каждую девушку, работавшую в этом доме, включая меня. — Не хотелось бы, чтобы вы оказались втянуты в подобные истории.

Ноздри у меня раздулись от гнева, но я заставила себя аккуратно собрать свои принадлежности, а затем распрямиться. Мне отчаянно хотелось услышать, что ответит мистер Клосс, и в то же время я боялась этого.

Когда он, наконец, заговорил, его голос звучал сердито и резко:

— Боюсь, в этом вопросе мы с вами придерживаемся разных взглядов. Я видел, как куда больше молодых мужчин попадают в неприятности, нежели молодых женщин.

Это прозвучало как окончательный отказ от дискуссии, поэтому я осторожно направилась обратно к оставленному подносу, тревожась, что Брунсон выйдет и застанет меня за подслушиванием. Прежде чем скрыться за углом, я оглянулась и увидела, как тот выходит из кабинета.

Несмотря на предвзятое отношение Брунсона к «моему сорту» людей, сердце моё было согрето твёрдостью возражения мистера Клосса на мнение дворецкого.

Глава 3

Жёсткая линия рта Брунсона, надменный изгиб брови и блеск удовольствия в его взгляде — выражение, которое мне было знакомо. Просто раньше оно никогда не было направлено на меня. Я видела, что он так смотрит лишь на Сесиль, но теперь она ушла, и моё сердце бешено заколотилось от ужасного осознания, что он собирается превратить в мучение теперь уже мою жизнь.

Он поднял декоративную шкатулку для драгоценностей, которая обычно стояла на туалетном столике Виллы. Угол крышки был помят и покорежен.

— Ты отвечаешь за спальни семьи, не так ли?

— Да, сэр.

— И как, по‑твоему, следует поступать в случае порчи ценной семейной собственности?

Я моргнула и замерла с открытым ртом, не в силах придумать ответ, который, как мне казалось, он хотел бы услышать.

Миссис Торнтон стояла чуть позади и сбоку от Брунсона, крепко сжимая фартук руками; на её лице читались одновременно страх и гнев.

— Случаются несчастные случаи, вы же знаете, — обратилась она к дворецкому. — Но мы никогда не наказывали за них прислугу.

Он бросил на экономку лишь короткий пренебрежительный взгляд.

— Да, и, похоже, из‑за этого они стали ещё более небрежными. Возможно, это послужит хорошим напоминанием о том, что к вещам Колдеронов следует относиться с должным уважением.

Он снова повернулся ко мне.

— Поскольку ты сломала вещь, пять медяков, необходимых для её починки, будут вычтены из твоего жалованья.

— Но я не ломала её! — в ужасе возразила я.

Пять медяков равнялись почти половине недельного заработка, а для меня было жизненно важно приносить домой каждую заработанную монету. Большая часть моего содержания предоставлялась в виде жилья и питания. Но эти лишние медяки имели огромное значение для моей семьи.

Брунсон прищурился.

— Тогда шесть медяков за твою дерзость.

У меня отвисла челюсть, но я заставила себя сомкнуть губы и прикусить язык. Я не смогу изменить его решение, а дальнейшие споры, без сомнения, приведут лишь к ещё большим потерям.

Я сжала губы, но подбородок дрожал. Это было так несправедливо.

Брунсон улыбнулся.

— Рад видеть, что последствия возымели действие. Ты можешь идти.

Я бросила взгляд на миссис Торнтон, но на её лице читалась одновременно беспомощность и ярость. Она хотела помочь мне, но не могла. Чем больше Брунсон стремился к власти, тем больше леди Колдерон ему её отдавала. Похоже, выросшая с ним в качестве собственного дворецкого, леди Колдерон видела в нём почти отца. Человека, который не может поступить неправильно. Так что вместо совместной работы Брунсона и миссис Торнтон дворецкий взял над ней власть, а значит, и над горничными и другими служанками. Всё должно было быть не так.

Я развернулась и ушла, мысли лихорадочно крутились вокруг мысли о том, в какое тяжёлое положение это поставит мою семью. За те шесть месяцев, что я уже вернулась в Тетурн, они привыкли полагаться на меня. Мои сёстры усердно вязали и продавали носки и другие изделия, но помимо ухудшающегося здоровья отца, незадолго до моего возвращения в Тетурн с ним произошёл несчастный случай, и с тех пор он не мог регулярно работать. Каждый раз, когда у меня был выходной и я приходила их навестить, он выглядел всё более подавленным. Рана на ноге заживала, но нарушение способности держать равновесие, которое, по его словам, и стало причиной несчастного случая, сохранялось. Если он вскоре не найдёт способ вернуться к кузнечному делу, я боялась подумать, на что придётся пойти моим сёстрам.

По крайней мере, у меня была работа. Но если Брунсон продолжит вычитать из моего жалованья, что я смогу с этим сделать?

Я решила держаться тише воды ниже травы и, по возможности, избегать мстительного дворецкого. Если он не будет меня видеть, возможно, забудет о моём существовании.

Я вернулась на верхний этаж, где убиралась, когда Брунсон нашёл меня и потребовал следовать за ним на кухню. Оглядевшись и сориентировавшись, я решила, что сегодня хороший день для того, чтобы почистить ковёр, протянувшийся вдоль коридора. Я свернула его и вытащила наружу, на несколько мстительных мгновений воображая, что это мёртвое тело Брунсона.

Я была ужасным человеком, раз думала о таком, но он глубоко ранил мою подругу, а теперь изводил меня, так что я решила, что у меня есть право быть ужасной.

Вытащив ковёр наружу, я попросила лакея помочь мне перекинуть его через верёвку во дворе, а затем принялась выбивать изо всех сил. Было что‑то освобождающее в том, чтобы бить изо всей мочи и слышать удовлетворённое «шлёп!» — особенно когда я представляла на месте ковра насмешливое лицо Брунсона.

Когда за спиной я услышала неуверенное: «Мисс?», я вздрогнула и резко обернулась, тяжело дыша от усилий и, без сомнения, с раскрасневшимся от гнева лицом.

Это был мистер Клосс, и он смотрел на меня с любопытством. Ошеломлённая, после нескольких секунд молчания я вспомнила о манерах и присела в почтительном реверансе:

— Сэр.

— С вами всё в порядке? — спросил он, явно обеспокоенный.

Если бы моё лицо ещё не было красным, оно стало бы таким сейчас. Я выбивала ковёр не как обычно — я делала это яростно, с гневным кряхтением, что, вероятно, выглядело более чем тревожно. Я провела рукой по лбу, убирая выбившиеся волосы с лица:

— Я в порядке.

— Хорошо, — сказал он, но не ушёл. Он продолжал смотреть на меня с беспокойством и любопытством.

Я заёрзала, сжимая ручку выбивалки для ковров, гадая, почему он задерживается.

— Могу я чем‑то помочь вам?

Его губы дрогнули в улыбке:

— Мне кажется, это я должен спрашивать вас об этом.

Его дружелюбная, открытая манера удивила меня так же, как и слова. Я служанка. Я помогаю другим. Другие не помогают мне. Я нахмурилась в замешательстве и покачала головой:

— Что вы здесь делаете?

— Я встречался с подёнщиками, которых мы наняли помочь со сбором урожая.

— Понятно. — Лгу. Я не понимала, почему он остановился поговорить со мной и почему до сих пор не ушёл.

Он указал на ковёр:

— Вы считаете это хорошей практикой?

Я перевела взгляд на ковёр, потом снова на него, сбитая с толку:

— Практикой для чего?

Он небрежно пожал плечами:

— Для того чтобы отбиваться от докучающих вам поклонников?

Я уставилась на него, широко раскрыв глаза, гадая, серьёзно ли он.

— Нет? — спросил он. — Тогда, возможно, для того чтобы отгонять врагов?

Смех вырвался у меня, и я махом прикрыла губы ладонью. Было странно слышать этот звук, исходящий от меня. Когда я в последний раз смеялась? Я не могла вспомнить, когда кто‑то в последний раз смог развеселить меня. Это было несколько месяцев назад.

Он приподнял бровь, и в его глазах заиграли искорки:

— Вот оно что, да? Вы притворяетесь степенной горничной, но на самом деле Вы — ангел возмездия.

Я опустила руку, позволив улыбке проступить на лице. Он, конечно, ошибался. Я никогда не смогла бы набраться храбрости, чтобы отомстить за кого‑либо или что‑либо.

— Не волнуйтесь, — сказал он, подмигнув. — Я буду надежно хранить ваш секрет.

Я покачала головой, но улыбка не сходила с моего лица:

— Вы нелепы.

— Но вы не сказали, что я ошибся, — произнёс он с ухмылкой, скривив губы. — Так скажите же, чьё лицо вы представляли, когда колотили этот ковёр? Может, некоего чопорного дворецкого, который слишком много о себе воображает и вечно смотрит так, словно чувствует какой‑то неприятный запах?

Часть меня встревожилась оттого, что он так легко меня раскусил, но его добродушное настроение успокоило меня и придало смелости ответить шуткой:

— Я никогда не расскажу.

Его щёки дрогнули, словно ему было приятно, что его дразнят:

— Что ж, уверен, он заслуживает любого наказания, которое вы ему уготовили.

Если бы это было правдой…

— Боюсь, весы никогда не уравновесятся, когда речь идёт о нём, — выпалила я и тут же широко раскрыла глаза, осознав, что сказала, и плотно сжала губы.

Но вместо того чтобы выглядеть оскорблённым или сомневающимся, мистер Клосс выглядел напряженным.

— Расскажите мне, — его голос звучал тихо, умоляюще.

Я покачала головой:

— Мне нужно вернуться к работе, сэр.

Он нахмурился, будто его огорчило, что я назвала его «сэр», и это было странно. Я вела себя уважительно. Я всегда вела себя уважительно.

— Аннабель, — начал он.

Я оборвала его:

— Уверена, у вас тоже много работы.

Его голос был таким мягким, а лицо таким открытым и располагающим, что мне было трудно устоять перед желанием довериться ему. Я отступила на шаг, пытаясь отстраниться от разговора.

Он приподнял одну бровь:

— Вы пытаетесь спровадить меня?

— Конечно же, нет. — Неужели он хотел остаться? — Я просто подумала, что у вас есть дела.

— У меня есть несколько минут, но если вы хотите, чтобы я оставил вас в покое, я, безусловно, уйду.

Хотела ли я, чтобы он оставил меня в покое?

Нет, не особо. Если он хотел поговорить со мной… Но это порождало другие вопросы.

— Вы что, со всеми горничными вот так ходите, разговариваете?

Он приподнял бровь, словно не совсем понял вопрос.

— Я надеюсь выучить имена всех слуг, чтобы каждый чувствовал себя комфортно, обращаясь ко мне со своими проблемами. Но нет, — он потёр затылок, — я не разговаривал с другими горничными вот так.

Его ответ был настолько искренним, что обезоруживал.

— Почему же, тогда, говорите со мной?

Он слегка пожал плечами.

— Мне кажется, я немного понимаю вас. И я был впечатлён тем, как вы помогали и защищали свою подругу. Это напомнило мне о моих сёстрах.

Я слегка улыбнулась, представив, как этот гордый, стойкий мужчина подчиняется нескольким сёстрам.

— У меня тоже есть сёстры.

Его брови взлетели вверх, словно эта мысль обрадовала его.

— Сколько их?

— Две.

— А, ну тут я вас переиграл. У меня четыре. Две старшие, две младшие, так что я всю жизнь окружён женщинами.

Я посмотрела на него и не смогла удержаться от комментария:

— Похоже, это пошло вам на пользу.

Он запрокинул голову и рассмеялся. Это был громкий, открытый, прекрасный смех, от которого мне захотелось улыбнуться.

— Мои сёстры были бы в восторге, услышав это. — Он усмехнулся и вздохнул. — Но самое интересное тут в том, что вы абсолютно правы. Они хорошо относились ко мне, и я изо всех сил старался хорошо относиться к ним.

Это было то, что я слишком хорошо понимала.

— Я тоже стараюсь изо всех сил, но боюсь, этого недостаточно. — Я повернулась и снова слегка ударила по ковру. Тревожно сжались брови, когда я вспомнила, что в этом месяце не смогу помочь родным на том же уровне, что было раньше.

— Знаете… — произнёс он у меня за спиной, и, когда я обернулась, увидела, что он стал серьёзнее. — Вы можете делать только то, что в ваших силах.

Я покачала головой.

— Всегда можно сделать больше.

То, как он нахмурился, заставило меня подумать, что он воспринял мои слова слишком серьёзно или разглядел в них слишком многое.

— Мне нужно работать, — сказала я едва слышно, глядя в землю.

— Конечно. — Было ли в его голосе разочарование или мне показалось?

— Доброго дня, сэр.

Я подняла глаза и увидела, что он снова нахмурился, но затем кивнул:

— Доброго дня, Аннабель.

Он ушёл, а когда я вернулась к выбиванию ковра, в моих движениях уже не было прежней ярости.

***

Нам платили в первый день каждого месяца. Кроме воскресных утренних часов, когда у нас был выходной, чтобы мы могли сходить в церковь, это был наш единственный выходной в месяце. Некоторые слуги получали жалованье утром и тратили его к тому времени, как возвращались вечером, но большинство копило монеты как можно дольше, тратя их лишь после тщательных раздумий и планирования. Были и такие, как я: те, кто был благодарен за надёжную крышу над головой и сытный стол и с радостью отдавал свой заработок членам семьи, у которых всего этого не было.