После папиного ухода маму регулярно стали навещать Свидетели Иеговы – как будто до них долетел ветер одиночества, гулявший по ее дому. Они пришли парой – хорошо одетые молодой человек с девушкой – и оставили брошюрки с картинками Царствия Божьего и переливающегося разными красками неба. Мама, в просвечивающем домашнем халатике, не стала обращать их внимание на ее алтарь и объяснять, что она буддистка, а предложила им чаю. Она взяла принесенные религиозными активистами брошюры с изображениями людей, отдыхающих на горных вершинах в компании диких животных. Раскинула их веером на столе, сказала гостям, что прочесть всё это не сможет, и попросила объяснить ей их содержание. Решив, что она готова обратиться в их веру, молодые люди остались и после приходили еще и еще.

Старательно разглядывая буквы до тех пор, пока они не складывались в поддающиеся расшифровке комбинации, она изучала тексты об обетовании Господнем и жизни в раю для помазанников и штудировала статью под названием «Мы живем в ожидании близкого конца света?». Свидетели Иеговы полагали, что ее увлеченность указывает на то, что свет Божий начинает проникать в ее сердце. Иногда она просила их поучить ее правильно писать и помочь с домашними бумажками. В конце концов агитаторы поняли, что их дурачат, и перестали к ней ходить. Она исчерпала их безграничное миссионерское терпение. Мою маму, которая хоть и не получила спасения, зато существенно продвинулась в грамоте, в чем она остро нуждалась, это вполне устраивало. По ее представлениям, место на листе бумаги ничуть не хуже места на небесах.

Она продолжала работать в саду. Приехала из Японии старшая сестра и привезла семена дикой петрушки, периллы и мицуны. Каждое утро мама и ее сестра вставали рано, когда еще искрилась роса, и усаживались на мокрые складные стульчики. Они простукивали почву, прислушивались к шевелению и потрескиванию невидимых семян, будто сообщавшему: даже в ничтожно малом миге может быть заложена жизнеутверждающая программа.

Мама и ее сестра тараторили, и громко хохотали, не прикрывая ртов, и смеялись над тем, как расстроилась мама, оставшись без мужа, словно об этом как раз и следовало мечтать.

Моя тетя, на восемь лет старше мамы, хранила свои проблемы и тайны. Она была второй любовницей архитектора из Токио. В детстве меня нередко оставляли с дочкой-подростком первой любовницы – эта девочка по имени Мивако, «дитя любви», вероятно, почуяв интерес, который мне еще только предстояло обнаружить, дала мне с собой кассеты группы The Velvet Underground, а когда я вернулась в Канаду, продолжала слать мне посылками сборники записей «глубокомысленной музыки». Мивако регулярно доставляли домой свежие цветы, и в ее квартире всегда работал отличный кондиционер. Дома у тети высокая влажность и отсутствие цветов наводили на нас уныние, из-за чего мама поддразнивала ее: «Быть первой любовницей выгоднее и комфортнее».

Семена прорастали. Сквозь темную почву пробивались кривые ростки, щеголяя крохотными шапочками из семенных оболочек. Пролился дождь, и всё вокруг распустилось. Когда мамина сестра уехала обратно в Японию, мама записалась на вечерние курсы при ближайшей средней школе. Она изучала управление финансами, бухгалтерию и ораторское искусство. И еще, повинуясь зову сердца, пейзажную живопись. В пятьдесят лет она решила освоить базовые навыки выживания и, отказавшись от всякого покровительства, принялась строить жизнь заново.

Сейчас я думаю, что выращивание съедобной зелени и прочих растений помогало моей матери вспоминать оставленный ею дом; мама смотрела на землю как на личную чистую доску и не принимала в расчет предшествующие ей поколения людей, растений и животных. Возможно, ее сад изгнания и возрождения был далек от пасторальных мечтаний европейских переселенцев, но всё же перевезти через океан семечки империи, жить и грезить о другой стране, о другом полушарии – это ботанический беспорядок. В этом заключается «множественность истины».