Мама всегда учила меня критически относиться к мягкости характера. Ей не хотелось, чтобы я была тихоней, чьих шагов не слышно. Она купила мне огромные сапоги, чтобы я выработала твердую поступь и была хорошо экипирована на случай всяких напастей. Чтобы я стала непробиваемой. Неустрашимой. В ее понимании мягкость была синонимом улыбчивой покорности, желания подстроиться под кого-то другого и тем самым стать чужой для себя самой. Однако я себя с мягкотелостью такого рода никогда не ассоциировала. Я не отличалась послушной учтивостью и безликой, заурядной вежливостью.

Хотела бы я ответить ей, что бывает смертельно опасная разновидность мягкости – на самом деле ни в малейшей степени не мягкотелость; я видала, как сомнительные и деструктивные идеи приводят в бешенство самых кротких людей. Такая мягкость сродни гибкости, ее питает желание даже при более сильном сближении отстоять пространство для гнева и споров. Это протестная мягкость Луиз Буржуа, которая лепила в детстве фигурки из теплого хлебного мякиша, чтобы дать выход своему воображению и одновременно укрыться от домашних скандалов. Это благоразумная мягкость матери, которая глядит на кровать со свежими простынями и прячет под одеялом трудный, изнуряющий день. Это та мягкость, при которой открытость и ранимость помогают остаться человеком во враждебной среде – ибо быть мягким в неуступчивом мире значит сопротивляться поглощению и грубому натиску капитала.

А иногда мягкость – это просто способ признать наши многочисленные зависимости, показать несостоятельность самодостаточности и позаботиться о других; я за это – за уютное, обложенное подушками пространство компании, за стены с мягкой обивкой, потому что я тоже нуждаюсь в такой податливости и уступчивости, потому что, проявляя излишнюю жесткость, мы медленно изводим друг друга. Изнутри.

Когда я думаю о своей матери, которой было отказано в успокоении и праве быть мягкой, на память мне вновь приходит ее садоводство в период после расставания с отцом, та свежевскопанная земля. Я так и слышу, как она ласково мурлычет, беседуя с нашими котами, вижу, как по одной берет пальцами сардины в масле и скармливает им, как подносит к их мордочкам воду в сложенных ладонях – моя мама, почти не способная на сантименты, кроме как под воздействием угодливости и мягкой ласковости животных, которые, зевая и потягиваясь в лучах послеполуденного солнца, наблюдая за медленным падением листьев на каменную дорожку, по-своему выносят из каких-то глубин доброту и невысказанные чувства; я назвала бы этот процесс котализом, а наших четвероногих членов семьи – котализаторами.