Я слышу, как она дышит и как мягко скользит по бумаге кисточка. Мы сидим рядом, но между нами остается коридор. Пространство между нашими словами увеличивается. Я называю это садом. Сад – это масса всего. Это участок, прилегающий к боковой двери нашего дома, где кипит жизнь, постоянное напоминание о том, что вокруг нас действуют непредсказуемые и более мощные силы. Кроме того, это связь со временем, с созданием времени. Но главным образом это не имеющий формы загадочный проход между нами, область без какой-либо меблировки и устоявшихся ритуалов. Мы привыкли больше всего доверять именно этому пространству. Иногда тушь позволяет нам пересекать его туда и обратно.

Бывшая прима-балерина Марта Синта Гонсалес, которая слушала «Лебединое озеро» и растерялась, танцевала в саду у дома. Она вела своих опекунов туда, где ей непосредственно ничего не нужно, где не звучит ее собственный голос, где нет никаких сообщений. Она танцевала и открывала им глаза на то, что история – не единственное средство памяти о жизни. Даже если утрачены или повреждены ментальные записи, все равно остаются семена и пространство личности.

Однажды, когда мы рисуем, я произношу имя моего биологического отца, и мама говорит улыбаясь: «Да. Это было весело», и ее голос затихает. Она рисует и перерисовывает цветы, которые я ей принесла.

Спустя несколько минут после того, как было упомянуто его имя, ее лицо еще светится счастьем, будто она физически проскользнула в прошлое. Его имя уносит каким-то фантастическим течением, по реке чего-то нерешенного, что не может быть завершено. Я оставила попытки проследить жизнь отца вопреки ее прогрессирующей забывчивости. В общем-то, я с самого начала понимала, что ответа мне не добиться. Я не стала бы выманивать у нее интимные подробности.

Мама снова обмакивает кисточку в тушь.

Чем дольше рисуешь что-нибудь, тем более незнакомым оно становится. При повторном изучении мир привычных представлений распадается. Рушатся принятые формы. Любить что-либо означает снова и снова отпускать это за пределы распознавания и автоматического восприятия. Теряя очертания своей матери, я нахожу ее заново. Возвращаюсь, чтобы увидеть чуть больше того, чего я не могла видеть. Голова моя кружится. Я пожимаю руку маминому сердцу.

Маму, которая не укоренится в книге как персонаж, тоже можно назвать убегающей. Маму, полную повествований, которая вечно сопротивляется условностям и нормам повествования.

Под конец моего сегодняшнего визита я прошу маму придумать как можно больше вариантов окончания фразы. «Без истории…» – начинаю я.

– Без истории? – говорит она.

– Закончи фразу, мам.

– Без истории… – Она открывает рот, закрывает и снова открывает. – Без истории нам пришлось бы налаживать всё как-то иначе… Без истории у нас всё нормально… У нас всё равно есть рис. Без истории ты должна будешь сама поддерживать форму. Без истории мы помиримся. Без истории мы лодка.

– Лодка?

– Да! Лодка. Лодка, которая плывет и плывет, кружит по воде.

И она смеется.