Теперь о главном.
При высоком уровне исследованности вопроса для того, чтобы решиться предложить еще одно прочтение «вареннской загадки» – знакового эпизода не только французской, но и европейской истории, надо иметь серьезные основания. Конечно, вводимые в оборот документы российских архивов, причем не только из подборки А. Я. Полякова, важны сами по себе.
Но дело не только в этом.
Взглянуть на драму Варенна современному русскому историку позволяет – и даже дает право – собственный опыт последних десятилетий. Перестроечные и постперестроечные годы обнажили такие пласты глубинных конфликтов, ярких характеров, прерванных и обретенных традиций, безвозвратных потерь и неожиданных откровений, что это не могло не обострить наше историческое зрение.
Как следствие, с юности вошедшие в нашу плоть и кровь коллизии и персонажи Французской революции словно обрели новую жизнь, накладываясь на реалии и непростые будни молодой российской демократии. Ассоциативный ряд пугает повторяемостью лиц и ситуаций: Ельцин на броневике у Белого дома походил то на Лафайета во время клятвы в Зале для игры в мяч, то на Свободу на баррикадах с полотна Делакруа; Хасбулатов и Руцкой складывали, дополняя друг друга, образ Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского; клон трибуна Мирабо, которого Екатерина II – и не только она – называла демагогом, получился у нас емким: от Горбачева на XXVI съезде КПСС через Собчака времен Межрегиональной группы до Жириновского, хотя Владимир Вольфович, естественно, – более броская фигура.
Фабулы революционных событий тоже перекликаются, как сюжеты телесериалов, но с некоторыми нарушениями последовательности. Так, наш ГКЧП августа 1991 г. вполне ложится на «министерство ста часов», предварившее революцию 1789 г., но вот взятие Бастилии, да и не совсем Бастилии, а Белого дома, случилось с двухлетним опозданием, напомнив уже скорее октябрьские дни в Версале. Период Директории – в олигархическом смысле, – начавшийся в России сразу же после ГКЧП, затянулся. С Террором на этот раз, кажется, пронесло, что с учетом прошлого опыта в целом понятно.
Но если серьезно, то, что по-настоящему озадачивает, – так это схожесть психологических характеристик ключевых персонажей российской и французской, на этот раз в широком смысле, революций. Николай II – двойник по характеру Людовика XVI. Та же неготовность царствовать, сравнимый уровень и качество образования, схожие пристрастия (охота), хобби (один – «замочник», целые дни проводивший в слесарной мастерской, второй – любитель вышивать крестиком, фамильное увлечение Романовых). Оба прекрасные семьянины, хотя у обоих жены немецких кровей, нелюбимые в обществе за постоянное вмешательство в политику. И у того и у другого нелады с наследованием престола, правда разного рода. Кстати, налицо полное совпадение проблем деторождения у Людовика XVI и Екатерины II – первые семь лет брак бездетный, затем аналогичное, даже в деталях, решение проблемы.
Аллюзий и параллелей, реальных и надуманных, так много, что порой они кажутся плодом воображения. Причем не факт, что здорового: постижение себя – чрезвычайно болезненный процесс. Есть мнение, что погружаться в него лучше с юмором – это хорошо понимали Булгаков и Мольер. Вспоминается и Карл Маркс: человечество смеясь расстается со своим прошлым.
Структурно книга построена в соответствии со знаменитыми тремя «С» Екатерины II, любившей повторять, что политику в веке XVIII, просвещенном, определяли «обстоятельства, конъюнктуры (интриги) и их сопряжения» (сirconstances, conjectures et conjоnctures). Аналогичного мнения придерживался и канцлер Кауниц, автор теории рационального государственного интереса, подсмотревший, как мы полагаем, эту нетривиальную мысль у Фридриха Великого, с успехом применявшего ее на практике. С учетом вышесказанного попробуем взглянуть на «вареннское происшествие» глазами людей XVIII века, полагавших, что политика – это умение сопрягать обстоятельства с политическим расчетом и сопутствующими ему интригами.
Другими словами, попробуем перенести наше расследование в логическую систему века Просвещения. Она была проще, возможно, циничнее, но, главное, она была другой, несходной с нашей нынешней манерой рассуждать на исторические темы, – подобно тому, как диалектика Аристотеля отличается от политизированных построений Гегеля. Такой подход требует и расширения хронологических рамок исследования, которое строится в книге вокруг франко-австрийского союза как стержневой политической идеи царствования Людовика XVI. Соответственно, наш рассказ начинается за 20 лет до Варенна, со времени приезда Марии-Антуанетты во Францию в 1770 г., и охватывает основные события периода 1770–1791 гг.
Разумеется, речь не идет о связном изложении истории последних лет французской монархии. Мы попытаемся восстановить контекст и внутреннюю логику событий, в соответствии с которыми они развивались так, а не иначе. Наша тема – политическая интрига как орудие и сущность революции. Отсюда – особое внимание знаменитому скандалу с бриллиантовым ожерельем Марии-Антуанетты, с которого, собственно, и начался ее путь в Варенн, а затем и на эшафот.
И еще одно. Бегство в Варенн – это преимущественно дипломатическая история в том смысле, что к ее подготовке и осуществлению были причастны видные французские дипломаты, то есть люди со своеобразным профессиональным мышлением и навыками, которые не всегда понятны тем, кто не занимался этим непростым делом. Автор – историк, специалист по дипломатии XVIII века, и действующий на момент написания этой книги дипломат – надеется, что этот тезис, возможно спорный, читатель не отнесет исключительно к его самонадеянности.