Несколько замечаний общего характера, без которых трудно понять сопряжения весьма неординарных обстоятельств и циничных интриг, определивших трагический исход попытки спасения французской монархии в июне 1791 г.
Начнем с главного. Политический контекст Варенна состоял в том, что к этому времени для абсолютного большинства вовлеченных в подготовку побега лиц речь шла о спасении монархии, более или менее адаптированной к реалиям нового, представительного строя, а не жизни короля. Едва ли не первый вопрос, который задал генерал Буйе епископу Памье во время их встречи в Меце, касался планов короля «после его освобождения». При этом генерал подчеркнул, что «не в его принципах служить деспотизму»[282]. По свидетельству Шуазеля, многие были заинтересованы в том, чтобы получить через Буйе гарантии короля, что в Монмеди не будет вызван маршал Брольи (сподвижник Бретейля по «правительству 100 часов»), открыто призывавший к гражданской войне[283].
Даже в воспоминаниях щеголяющего своим монархизмом Гогела чувствуется характерная «вареннская дихотомия» – разлад между чувством долга и непониманием, в чем, собственно, он заключается. Уже на этапе подготовки бегства Гогела начинает подозревать несовпадение подходов Людовика XVI и Марии-Антуанетты не только к крупным, принципиальным вопросам отношения к революции, перспективам сползания Франции к анархии. Ему, как и Буйе и многим другим, неясно, кто руководит гибнущей страной, кто – король или королева – принял решение о бегстве из Парижа. Однако болезненная нерешительность Людовика XVI, его стремление всеми силами избежать гражданской войны для Гогела, бывшего секретаря королевы, ближе и понятнее ее холодной немецкой рациональности. Отсюда – апатия, стремление выждать, безынициативность, погубившие все дело. Гогела имитирует активность, но он не работает на результат, потому что, похоже, не до конца понимает, в чем он должен состоять. Хронометрируя, причем дважды, движение кареты на отрезках между почтовыми станциями, он не доводит дело до конца, не составляет график движения с учетом всех особенностей ситуации, явно намереваясь разделить ответственность с Ферзеном, которому и приходится в конечном счете заниматься этими важнейшими расчетами[284].
Более или менее похожим образом вели себя и остальные, включая самых, казалось бы, преданных: циничный эгоизм Бретейля лишь частично компенсировался энтузиазмом Бомбеля, хотя и у последнего чистота помыслов уживалась с надеждой занять кресло министра иностранных дел. Жиро де Курсак правильно отмечают, что в случае, если бы король все же доехал до Монмеди, он вряд ли смог оставаться там дольше нескольких дней – никаких серьезных шагов по размещению в окрестностях армии в 10–12 тысяч человек сделано не было.
Единственное исключение – Аксель Ферзен, действовавший в совершенно другом алгоритме. Он не уклоняется от ответственности, принимает вместе с Марией-Антуанеттой решения за вечно сомневающегося Людовика XVI – этого Гамлета Французской революции. Если требуют обстоятельства, Ферзен даже участвует в подделке важнейших государственных документов. Но он спасает не короля. И вряд ли только королеву. Мотивация такой силы могла сформироваться у него только в одном случае. Мы полагаем, что Ферзен спасал своего сына, герцога Нормандского, будущего Людовика XVII.
Впрочем, это только один из возможных ключей к расшифровке «загадки Варенна». Причем мало в чем меняющий общий, крайне запутанный контекст этой истории. А именно он давал и продолжает давать пищу для разного рода конспирологических построений, смысл которых заключается в попытке обнаружить в хитросплетениях предвареннских обстоятельств и конъюнктур объединяющую их злую волю.
Вряд ли это правильно. И не только потому, что объяснения событий макроистории контрпродуктивно искать в сфере микроистории. Существеннее другое: сложившуюся накануне вареннской катастрофы ситуацию вряд ли можно рассматривать как уникальную. Напротив, по многим показателям она типична для системных кризисов, происходивших и происходящих в различных странах.
Обращаясь, по нашему обыкновению, к временам не столь отдаленным, вспомним хотя бы отъезд Михаила Сергеевича Горбачева в Форос – «моя ошибка», по его недавнему признанию, – и все, что за ним последовало. И в том и в другом случае мы имеем дело, казалось бы, с некоей сублимацией абсурда, сакральным актом принесения в жертву символа прошлого порядка. Однако при всем сходстве или различии мотивации и контекста между Форосом и Варенном есть то общее, что определяет судьбу политических систем, выработавших свой ресурс. Они умирают в обстановке общественного безразличия к прежним кумирам. И это важнее подспудной подрывной работы тайных обществ – а Шуазель, Роже де Дама и Лафайет состояли какое-то время в одной масонской ложе. Монархии и империи умирают сами, в свой срок.
И последнее, самое, на наш взгляд, поразительное. Секретность подготовки к побегу не была соблюдена, хотя Мария-Антуанетта в феврале заверяла Мерси в том, что о плане побега знают только четыре человека[285], а Ферзен писал Таубе 2 мая: «Я один в секрете, рядом с ним (королем. – П. С.) нет больше никого, на чью скромность он мог бы положиться»[286]. Заявления, мягко говоря, странные потому, что еще 7 марта 1791 г. было перехвачено и зачитано в Учредительном собрании письмо Марии-Антуанетты к Мерси, в котором открытым текстом перечислялись территориальные компенсации в Эльзасе и Лотарингии, которые Австрия хотела получить за свои услуги по восстановлению монархии во Франции. Что касается Ферзена, то о начале подготовки побега шведский посол Сталь-Голштейн, кстати, человек вполне демократических убеждений, информировал Густава III, разумеется с подачи Акселя, своего друга, в декабре 1790 г. В марте 1791 г. о предложении Мирабо о выезде королевской семьи в Компьен писал Марат в своей газете «Друг народа»[287].
Гораздо шире, чем принято думать, был и круг лиц, посвященных в тайну бегства в Монмеди. Буйе 27 мая 1791 г. в деталях информировал о нем Бомбеля. О планах побега знала и его жена Анжелика Макау, писавшая 22 июня своей подруге маркизе де Режкур, какое волнение она испытывала в этот день[288]. За проектом внимательно следил и барон Таубе, которому Ферзен еще 1 апреля обещал сообщить с курьером точную дату побега для последующей передачи этой информации шведскому королю[289]. О готовившемся побеге знали или догадывались при многих дворах Европы, включая Санкт-Петербург.
Несомненно, знали о нем и люди Лафайета, и он сам.
И в этом, пожалуй, – главный ключ к разгадке «тайны Варенна».