В Архиве МИД России отложилось значительное количество документов, отражающих непростые отношения в треугольнике Тюильри – Артуа – Бретейль, сложившиеся накануне бегства в Варенн. Судя по всему, эти документы привозились в Петербург обосновавшимися там с осени 1791 г. дипломатическими представителями Людовика XVI и принцев крови графом Эстергази, принцем Нассау-Зигеном, маркизом Бомбелем, агентами тайной дипломатии соперничавших между собой группировок монархической эмиграции. Поскольку большинство из них были заинтересованы в финансовой помощи и политической поддержке со стороны российской императрицы, в стремлении доказать собственную правоту и, соответственно, политическую близорукость и корыстность соперников они не стеснялись, как сейчас говорится, «сливать компромат» на всех, без особого разбора. В результате отечественные архивы располагают копиями важнейших документов, относящихся к мантуанской подделке, причем, как правило, не позднейшими экземплярами, отредактированными публикаторами, а писарскими копиями (реже – оригиналами) XVIII века.
Остановимся на некоторых из них, проливающих свет на обстоятельства «двойной миссии» Бомбеля. Весьма любопытна «Записка, прочитанная австрийскому императору господином де Калонном 17 апреля 1791 г., явившаяся результатом разговоров с императором 15 и 16 апреля»[256]. Документ известный, использовавшийся исследователями, работавшими в австрийских архивах, в частности М. Прайсом[257], расценившим его как свидетельство смены тактики Калонном после смерти Мирабо. Однако, судя по российской копии, к моменту разговора ни Калонн, ни австрийский император еще не знали или делали вид, что не знали о смерти Мирабо (произошедшей 2 апреля). «Он играет со всеми и когда-нибудь доиграется, – говорится в „Записке“. – Якобинский клуб, который он собрался погубить, еще силен, многочислен, дерзок, больше других пользуется поддержкой народа. Герцог Орлеанский располагает решительными и готовыми на все агентами. Мирабо не уйдет от них, если его заподозрят в предательстве республиканских интересов или дела тех, кого называют бешеными».
Это пророчество слишком точно, чтобы выглядеть правдоподобным. Калонн, мастер мистификаций, вполне мог сыграть на очевидной неосведомленности Леопольда, переживавшего во Флоренции очередное романтическое увлечение, чтобы произвести на него впечатление своим даром предвидения. Кроме того, перечисляя возможные маршруты бегства королевской семьи, Калонн указывает в качестве главного Компьен, фигурировавший в плане Мирабо. Причем, аргументируется это близостью Компьена к Фландрии, названной оптимальным направлением для вступления во Францию эмигрантов – разумеется, под началом графа Артуа – и австрийских войск. Упомянутые в «Записке» варианты бегства в Безансон, Камбре или Мец Калонн считал менее вероятными.
Оптимальным временем выезда в Компьен Калонн вслед за Мирабо называет первые числа мая – позже ожидается взрыв народного возмущения в связи с происходившим приведением священников к гражданской присяге. «Нельзя терять ни минуты, – заклинает он Леопольда, – войска императора должны иметь приказ поддержать графа Артуа, когда он отправится на помощь своему брату и вступит в провинцию Эно, в верности которой монархии он не сомневается».
Судя по «Записке», Калонн прямо заявил Леопольду, что в складывающихся обстоятельствах считает побег короля из Парижа крайне маловероятным («не следует больше рассчитывать на то, что король может выехать из Парижа иначе, чем опираясь на силу»). В этом контексте Калонн дает убийственную характеристику Лафайету, возможное содействие которого спасению королевской семьи время от времени становилось предметом обсуждения в эмигрантских кругах. По его мнению, «герой Нового и Старого света» лавирует между партиями, но не пользуется уважением ни одной из них. В результате для осуществления своих видов «он не остановится и перед преступлением».
Вторую часть «Записки» составил подготовленный Калонном план спасения королевской семьи из 12 пунктов. План странный, как и многое из того, что выходило из-под его пера. Согласно ему, Артуа должен был «не теряя времени» отправиться через Инсбрук в прирейнский Вормс, где находился Конде, а оттуда в Аахен, расположенный в Австрийских Нидерландах. От императора требовалось направить указания графу Мерси в Брюссель о том, чтобы держать наготове корпус пехоты и кавалерии численностью от 25 до 30 тысяч человек и начать подготовку для вторжения во Францию с участием германских князей, Неаполя, швейцарских кантонов и, возможно, Испании. Выдвигаться на Париж предполагалось через Валансьен, где начальником гарнизона был одно время граф Валентин Эстергази, сделавшийся в эмиграции доверенным сторонником Артуа (похоже, именно он, ставший в августе 1791 г. представителем принцев в Петербурге, привез этот лестный для него документ Екатерине). Перед вторжением Калонн предлагал направить ультиматум «якобинцам» с предложением немедленно предоставить полную свободу действий и передвижений королю и его семье под угрозой начала военных действий. У него не вызывало сомнений, что интервенция будет поддержана народом, «депутаты сразу же разбегутся, и король вновь станет хозяином положения, возможно, без единого пушечного выстрела».
План вполне химерический, в духе Калонна. Но вот что интересно: к нему пришпилена четвертушка пожелтевшей бумаги с резолюцией Екатерины II: Si j'avais été à la place de L. j'aurais topé et L'affaire aurait été faite («Если бы я была на месте Л., я бы ударила по рукам и дело было бы сделано»)[258].
Но вернемся в Италию, где в середине мая, как мы помним, во Флоренции появился виконт Альфонс де Дюрфор[259]. Луи Блан в своей «Истории французской революции» считает, что инициатива направления молодого Дюрфора к Артуа исходила от короля и королевы. Ему якобы было поручено «заявить от их лица, что они хотят вырваться из-под ига разбойников и окружить себя верными слугами»[260]. В подтверждение чего виконт привез и передал Артуа (а тот Леопольду) документ, включенный в подборку А. В. Полякова под названием «Копия, сделанная по памяти с записки, составленной в присутствии короля и королевы Франции с их одобрения»[261]. При изложении обстоятельств мантуанской подделки о нем обычно говорится скороговоркой, хотя, на наш взгляд, он заслуживает более внимательного к себе отношения.
Дело в том, что младший Дюрфор привез во Флоренцию гораздо более важный, чем принято полагать, документ – своего рода групповое обращение ряда придворных, пользовавшихся безусловным уважением в Тюильри и не питавших предубеждения к Артуа, более того, последовательно выступавших за сплочение королевской семьи ради спасения монархии. Барон де Вьомениль, виконт де Дюрфор, шевалье де Куаньи, маркиз де Клермон-Каллеранд призвали Артуа действовать совместно с императором, заявив, что «положение короля и королевы требует, чтобы им немедленно пришли на помощь, и им поручено подтвердить, что они питают абсолютное доверие к графу Артуа»[262]. Показателен состав подписавших: за исключением 63-летнего Вьомениля, они представляли младшее поколение придворных, чьи родители были вхожи в ближний круг Марии-Антуанетты, но ненавидели Полиньяков, а следовательно, и Калонна. Крайне сомнительно, чтобы старший Куаньи, к примеру, мог свидетельствовать о полном доверии королевы к Артуа весной 1791 г., после всех глупостей и сумасбродств, совершенных к этому времени младшим братом Людовика XVI.
И тем не менее под архивной копией, хранящейся в АВПРИ, стоит подпись старшего Дюрфора, засвидетельствовавшего 27 апреля «соответствие оригиналу, одобренному королем», ответов королевской четы на вопросы об их положении[263]. Людовик XVI, в частности, признает, что он «более чем обычно несвободен». На вопрос, доверяет ли он Лафайету, следует гневная тирада в адрес «этого заговорщика и фанатика, от которого нельзя ожидать ничего хорошего». Далее еще любопытнее. На аналогичный вопрос о позиции Марии-Антуанетты король отвечает: «Что бы об этом ни говорили, она никогда и никоим образом не доверялась ему, она слишком хорошо его знает».
В принципе, один этот пассаж позволяет охарактеризовать документ Дюрфора как позволяющий если и не вынести окончательное суждение о генезисе мантуанской подделки, то во всяком случае высказать некоторые, возможно не совсем необоснованные, соображения. Дело в том, что для Артуа и прежде всего для Калонна вопрос об отношении Тюильри к Лафайету был особенно болезненным. Принцы крови всегда опасались, что слабохарактерность Людовика XVI приведет к дальнейшей эрозии прерогатив монархии именно под влиянием умеренного крыла в Учредительном собрании. С учетом этого представляется вероятным, что по крайней мере вторая часть документа Дюрфора, содержавшая вопросы и ответы, была компиляцией высказываний Людовика XVI и Марии-Антуанетты, сделанных по разным поводам и в разное время.
Впрочем, нельзя полностью исключать и того, что дополнительную путаницу внес молодой Дюрфор, которому пришлось заучивать наизусть перечень вопросов и ответы на них Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Если мы все же имеем дело с очередной подделкой, то очень похоже, что она появилась по заказу Калонна: австрийский император в беседах 15 и 16 апреля настойчиво и умело (Флорентиец) зондировал, что было известно в окружении Артуа о проектах побега королевской семьи из Тюильри, альтернативных проекту Мирабо. Не будем забывать и о том, что Леопольд, прекрасно понимая, с кем имеет дело, сам проинформировал Калонна о том, что основным представителем Тюильри за рубежом являлся Бретейль. В итоге трудно отделаться от ощущения, что весь грандиозный скандал с мантуанской подделкой был спровоцирован интригами императора не в меньшей степени, чем тщеславием Калонна.
Во всяком случае, во Флоренцию виконт Дюрфор привез исключительно выгодные для Артуа и Калонна новости: король и королева рассчитывают на помощь своего ближайшего родственника в спасении из «рабства, в котором их держат парижские негодяи». Для этого нужно по крайней мере 80 тысяч иностранного войска. И, разумеется, много денег. Концовка документа Дюрфора не оставляет сомнения в его авторстве. Виконт утверждает, что в Тюильри знали, что по пути в Италию он заезжал в Солюр, но никакого поручения к барону Бретейлю не дали. И далее: «Говорили ли с Вами о Калонне?» – «Разумеется, и король, и королева очень хорошо отзывались о нем. Это единственный министр, которого король любит, он полностью отдает ему должное».
Трудно представить себе, что Леопольд, еще в феврале проинформированный Марией-Антуанеттой о плане бегства в Монмеди, мог серьезно рассуждать в ходе свидания в Мантуе с Артуа и Калонном о планах вооруженного вторжения во Францию без учета отношения к этому в Тюильри. Однако при всем фанфаронстве Калонна император должен был еще более засомневаться в способности Людовика XVI принять решение, связанное с самым серьезным риском для него и его семьи. Это во многом объясняет и переполох, начавшийся после Мантуи в Тюильри, и – что гораздо важнее – твердое требование Леопольда прояснить истинные намерения королевской семьи до того, как наступит время действовать.
Такой разворот событий во многом предопределил разрушительный эффект, который имело свидание в Мантуе для планов спасения французской монархии. Первая ложь повлекла за собой другую. Мистифицировав Леопольда документом Дюрфора, Калонн сам загнал себя в угол. После Мантуи ему не оставалось ничего, кроме как постараться мистифицировать и Тюильри.
Кстати сказать, при подготовке документов (их два, а не один, как принято полагать), направленных с виконтом Дюрфором в Тюильри после свидания в Мантуе, Артуа и Калонн проявили большую, чем раньше, осторожность. Первый из этих документов, хорошо известный исследователям, представляет собой план иностранного вторжения во Францию из 18 пунктов с «примечаниями, написанными гр. Артуа под диктовку императора»[264]. Он в своих основных чертах повторял «Записку», подготовленную Калонном после его апрельских бесед с императором во Флоренции. Более детально излагались вопросы, связанные с обещанными с тех пор подключением к антифранцузской коалиции Испании, взаимодействием войск коалиции с эмигрантами.
Достаточно осмотрителен в своих ответах был и Леопольд. Он уклонился от обещания предъявить ультиматум Учредительному собранию, на чем наставали Артуа и Калонн, сославшись на то, что в случае бегства королевской семьи из Парижа это было бы излишним. Подтвердив в принципе обещание выдвинуть к границе с Францией войска численностью в 30–35 тысяч человек, он в то же время отложил принятие конкретных решений на время после своей коронации, которая должна была состояться в конце июня. С нескрываемым скепсисом отнесся Леопольд к возможности скорого «взрыва изнутри» (комментарий к п. 15), предупредив Артуа о сугубой опасности выступления, пока королевская семья остается пленницей Тюильри. Очень расплывчаты – со ссылкой на крайнюю деликатность вопроса – и высказывания императора насчет финансовой помощи. В целом, если бы не возбуждение, царившее в Тюильри накануне бегства в Варенн, мантуанская подделка не должна была вызвать тех последствий, которые до сих пор обсуждаются историками Французской революции.
Это, в общем, относится и ко второму документу, отправленному в Тюильри с Дюрфором. Он представляет собой записку, написанную Калонном в ночь после свидания Артуа с Леопольдом в Мантуе и «прочитанную австрийскому императору 19 мая 1791 г.»[265]. В ней довольно складно, хотя и с обычным для Калонна доктринерством, излагались меры воздействия на Учредительное собрание, консолидации монархистов и т. п. Отдельного разговора применительно к этому документу, состоящему из 21 пункта, на наш взгляд, требует пункт 19. Приведем его полностью: «Как бы ни велико было желание видеть, как Их Величества сами возвращают себе свободу, по последним событиям видно, что в настоящее время слишком опасно пытаться сделать это. Положение сейчас совсем другое, чем до того, как король пережил 18 и 19 апреля, до того, как в последующие дни от него потребовали в отношении его дома, удалили самых верных его слуг, наконец, до письма послам, которое заставили разослать его министра. Раньше можно было надеяться на то, что попытка бегства в случае неудачи повлечет за собой только более суровое заточение, которое можно будет хотя бы констатировать. Однако сегодня, если подобная попытка будет раскрыта и представлена народу как проявление злого умысла, последствия этого вызывают дрожь ужаса и заставляют умолять больше не помышлять об этом. Самые верные гарантии сохранения жизней короля и королевы может дать только страх, внушенный манифестами держав, соседних с королевством, и концентрацией сил, способных расстроить преступные планы. Те, кто их вынашивает, отступят, как только не смогут более надеяться на успех. Следует серьезно заняться подготовкой этих манифестов и собиранием войск. Это единственный план, на котором всем следует сосредоточиться. Было бы крайне опасно ослабить упомянутые меры рискованным проектом, который распылил бы спасительные силы и мог бы повлечь за собой ужасные последствия»[266].
Эти рассуждения Артуа и Калонна интересны не только тем, что позволяют представить ход их мыслей, кстати по-своему убедительный, но и потому, что мы располагаем сохранившимся в российских архивах документом, иллюстрирующим реакцию на него графа Прованского. Еще одна длинная цитата (Прованс пишет Артуа): «Мне дали прочесть бумагу, которая содержит план из 21 пункта, согласованный между императором и тобой. План составлен очень умно во многих аспектах, но что касается 19-й статьи, в которой предполагается, что король останется в Париже в момент взрыва, ты, конечно, ее не включил бы, если бы не думал о том, что, первое, после событий 18 апреля побег стал бы невозможным; второе, что король находится в Париже под строгой охраной и не подвергается никаким опасностям. В отношении этого могу сказать: первое, что события 18 ни в чем не изменили положение короля. За ним наблюдают не больше, чем раньше. Таким образом, если он мог спастись сам раньше, он может это и сейчас. Наконец, если и в самом деле побег невозможен, всегда будет время поменять решение и остаться. Второе, для того, чтобы король находился в безопасности в Париже, нужно, чтобы он был там хозяином, что совсем не так. Я понимаю, что разделяю опасности, которые ему грозят, и поэтому то, о чем я говорю, может звучать неубедительно. Однако скажу тебе, что, когда я отказался участвовать в расколе (очевидно, имеется в виду первая волна эмиграции. – П. С.), мне со всех сторон начали посылать сигналы тревоги. Говорили, что я не представляю опасностей, которые мне грозят, и жертвую Господу свою жизнь. Однако для спасения своей Родины я сделаю все, что окажется необходимым. Изложив свои убеждения, я думаю, получил право просить тебя поразмыслить о тебе самом и о последствиях. Если в тот момент, когда ты поднимешь вооруженное восстание, якобинцы, приведенные в отчаяние и не видящие другого выхода, кроме того, чтобы нас перебить (хотя я и думаю, что они ошибаются, – это преступление принесет им больше врагов и запугает народ), в конце концов они его совершат. Не считаешь ли ты, что после того, как спадет первая волна энтузиазма, это повлечет за собой ужасные последствия?
Ты спросишь меня, имею ли я в виду, что ты должен оставить твой проект. Конечно нет, но измени 19-ю статью. Это значит, что нужно определить средства, которыми можно было бы защитить короля в Париже, если в этом возникнет необходимость. Я прошу тебя, советую, умоляю во имя разума и дружбы предупредить короля и королеву, особенно королеву, за две недели до выступления. Ты, может быть, сочтешь, что я определил слишком долгий временной срок, и опасаешься утечки информации. Ты хорошо знаешь, что если бы я не был уверен в том, что опасаться нечего, я не стал бы подвергать себя риску. Что касается первого, то подумай о том, что, будучи предупрежден накануне, человек не может задумывать трудные и опасные предприятия, что нужно быть готовым заранее. Прощай, мой брат, мой друг. Твой до последнего вздоха»[267].
Письмо это сохранилось в АВПРИ в виде позднейшей писарской копии, возможно XIX века. Это, очевидно, и объясняет заведомо неправильную датировку. 21 июня 1791 г. Прованс уже находился на полпути в Монс, а Людовик XVI подъезжал к Варенну. Думаем, дату «подправил», запутавшись в старом и новом стилях, переписчик. Подобные недоразумения случались. В этом случае граф Прованский писал его 8 июня, как раз за две недели до бегства, в которое он, похоже, уже не верил.
Насколько нам известно, это письмо никогда не публиковалось.
В подборке А. В. Полякова есть еще два документа, относящихся к мантуанской подделке. Оба они известны. Первый – копия письма Людовика XVI Артуа от 16 мая 1791 г., в котором он пытается отговорить брата от поездки к принцу Конде, а оттуда во Фландрию[268] (есть указание о том, что оно было передано Артуа депутатом де Бонньером только 29 мая, в Ульме). Второй – письмо Бретейля Артуа от 24 мая (получено 10 июня в Карлсруэ)[269]. Барон вежливо, но твердо предупреждает Артуа, что его приезд во Фландрию поставит под угрозу срыва некое «мужественное предприятие», задуманное королем, одновременно информируя о том, что королем ему даны полномочия на переговоры с иностранными державами. Трудно представить себе более неуместный и даже опасный поступок – чрезвычайная несдержанность на язык и самого Артуа, и его окружения была известна всей Европе.
Но дело, в общем-то, не в этом. Или не только в этом. Неочевидным, но, без сомнения, важнейшим следствием мантуанской подделки и переполоха, произведенного ею в Тюильри, стало то, что с конца мая необходимость тайно бежать из Парижа стала для Людовика XVI безальтернативной. В противном случае он не просто утрачивал инициативу, а становился заложником в рискованных играх своих братьев, тех Бурбонов, которые и после реставрации монархии «ничего не поняли и ничему не научились».