Непосредственная подготовка побега с декабря 1790 г. велась Марией-Антуанеттой и Акселем Ферзеном. В силу сложившихся обстоятельств (не в последнюю очередь угроз, возникших для нее лично после событий 5–6 октября) королева была вынуждена взять на себя основную нагрузку, а порой и ответственность за практическую подготовку побега, включая зарубежные контакты. Как представляется, такая ситуация во многом устраивала короля. Дошедшая до нас далеко не полная переписка Ферзена с Бретейлем ясно показывает, что большинство из писем Ферзена были написаны под диктовку королевы (первое из сохранившихся писем датировано 2 апреля 1791 г.).
Два слова об Акселе Ферзене. Сына шведского фельдмаршала, находившегося в соответствии с семейными традициями на службе Франции и отличившегося в американской Войне за независимость, современники считали любовником Марии-Антуанетты. Некоторые исследователи допускают, что Ферзен мог быть отцом одного из ее сыновей, возможно герцога Нормандского, родившегося 27 марта 1785 г., ровно через девять месяцев после знаменитого ночного праздника в Трианоне (21 июня 1784 г.) по случаю приезда шведского короля, в свите которого находился Ферзен[222].
Впрочем, документальных подтверждений того, что между королевой и Ферзеном (самый завидный жених Парижа, любимец женщин, он до конца жизни так и не женился) была интимная связь, не существует. Племянник Ферзена барон Клинковстрём опубликовал в 1877 г. выдержки из дневника своего дяди и его переписку с Марией-Антуанеттой за 1791–1792 гг., жестко отредактировав их. Попутно он заявил, что сжег имевшиеся у него письма за 1780-е годы. В 1930 г. шведская исследовательница Сёдерхельм расшифровала ряд зачеркнутых записей в дневнике, но и восстановленные тексты мало что прояснили[223]. И по сей день любители порыться в грязном белье коронованных особ ведут жаркие, но бесплодные споры с защитниками чести Марии-Антуанетты.
Бесплодные не потому, или, вернее, не только потому, что обе стороны даже в случае появления новых, более убедительных документов останутся при своем мнении. Дело в неверной постановке вопроса. Ферзен стал душой заговора по спасению королевской семьи не из какого-то расчета или карьерных интересов, а, если так можно выразиться, из принципа, в силу рыцарского благородства и чувства долга дворянина. Может быть, поэтому он, единственный из организаторов побега, в полной мере справился со своей задачей.
Подобное понимание мотивации Ферзена совсем не исключает, на наш взгляд, того, что, спасая королеву, он был убежден, что оказывает неоценимую услугу собственной стране и королю Густаву III. Став в октябре 1788 г. неофициальным представителем шведского монарха при дворе Людовика XVI, он информировал об основных поворотах в подготовке бегства короля из Парижа шведского посла или напрямую Густава III. Среди постоянных корреспондентов Ферзена был и шведский посол в Петербурге Стединг, товарищ по участию в американской войне и близкий друг (одно время они снимали квартиру на двоих в Версале).
Дружеские отношения, несмотря на разницу в возрасте, установились у Ферзена и с Бретейлем. Став министром, барон помог Ферзену в 1783 г., возможно по просьбе Марии-Антуанетты, получить значительный кредит на приобретение патента полковника – владельца Шведского королевского полка, находившегося на французской службе[224]. Со своей стороны, Ферзен никогда не был в лагере многочисленных врагов Бретейля. Без особого преувеличения можно утверждать, что психологическая совместимость опытного, но одиозного Бретейля и целеустремленного, стоявшего вне придворных группировок Ферзена нередко компенсировала импульсивность, недостаток политического опыта Марии-Антуанетты. Вместе с тем наличие множества порой случайно выбранных эмиссаров, которым поручались весьма важные миссии, в сочетании с открытой амбициозностью Артуа и тщательно маскируемой Прованса, а также непримиримым соперничеством между Бретейлем и Калонном рано или поздно должно было закончиться плохо.
Существенный момент. Буйе никогда не скрывал, что считает побег королевской семьи в Лотарингию делом весьма рискованным. Уже на первой встрече с епископом Памье в Меце 26 октября 1790 г. он просил передать Людовику XVI, что этот проект будет «очень опасным, подверженным случайностям. Если он не увенчается успехом (а успех его очень сомнителен), то это может означать конец короля и монархии»[225]. Более того. Судя по всему, Буйе не особенно доверял заверениям королевского окружения в твердом намерении Людовика XVI не покидать пределов Франции. В письме Ферзену, написанном незадолго до побега, Буйе предупреждал: «Если хотят, чтобы король оставался в королевстве с собственными войсками, абсолютно необходимо, чтобы австрийцы приблизились к границе и я мог двинуться им навстречу под этим предлогом. Если же, напротив, он намерен покинуть королевство, я готов проводить его туда, куда он захочет»[226].
Непосредственные контакты между Тюильри и Буйе начались в конце декабря 1790 г., когда через того же епископа Памье был организован приезд в Париж старшего сына генерала – Луи де Буйе. Вести переговоры с ним был уполномочен Ферзен, с которым обсуждались три маршрута побега: в Безансон, Валансьен и Монмеди. Безансон находился слишком далеко (400 километров от Парижа). Беглецы могли быть легко настигнуты. Валансьен был ближе, всего в 200 километрах, и обстановка в городе была в целом благоприятная. В пользу Валансьена склоняло и то, что он находился на оживленной Английской дороге, по которой можно было следовать, не привлекая внимания. Однако Луи де Буйе, сославшись на то, что Валансьен находится в зоне командования генерала Рошамбо и его отцу будет трудно подвести туда войска, предложил Монмеди, очень близкий к границе. По мысли Буйе, король должен был следовать по Английской дороге, быстро добраться до границы с Фландрией, а затем через австрийскую территорию проследовать в Монмеди.
Людовик XVI согласился с маршрутом на Монмеди, но категорически отказался выезжать за пределы королевства. Поскольку Буйе просил дать ему письменное подтверждение желания короля удалиться из Парижа, через Ферзена генералу было передано собственноручное письмо короля, которое надлежало скопировать и вернуть, с сопроводительным письмом королевы. В письме выражалось «полное доверие» генералу, подчеркивалось, что он всегда рассматривался Людовиком XVI «как основное орудие его освобождения». Особо отмечалась важность иностранной помощи, до подхода которой следовало «набраться терпения». Буйе заверяли, что, «как только решение короля покинуть Париж будет принято, оно останется неизменным и на него можно будет рассчитывать»[227].
С переговоров сына генерала в Париже началась практическая подготовка побега. Перед тем как расстаться, Ферзен и Луи де Буйе договорились о шифре, который должен был использоваться в их переписке. Ферзен адресовал свои письма барону Гамильтону, шведу, полковнику в полку Нассау в гарнизоне Меца. Луи де Буйе направлял ответы на имя секретаря шведского посольства Сильверспарре или, чаще, баронессы Корф, вдовы русского полковника, жившей в Париже со своей матерью, вдовой банкира Штегельмана, шведа, долгое время работавшего в Петербурге. Их роскошный дом на набережной Четырех наций был излюбленным местом встреч знатных и состоятельных шведов, приезжавших во Францию. Поскольку мадам Корф было суждено сыграть одну из ключевых ролей в этой истории, скажем, что она была некрасива, но очень богата и всецело предана Ферзену – когда-то она считалась его метрессой, хотя была старше своего возлюбленного на 15 лет[228].
К началу февраля отработка модальностей выезда из Парижа уже так продвинулась, что королева писала Мерси: «Всесторонне обдумав средства, которые могли бы спасти нас, мы сочли самым верным побег, хотя господин Буйе недостаточно уверен в войсках, находящихся под его командованием, и в настроениях муниципалитетов тех городов, через которые мы будем следовать. Господин Буйе опасается, что большие передвижения войск зародят сомнения… Он предлагает нам ехать в Монмеди, который удален от границы на расстояние одного лье. Это небольшая, очень хорошо укрепленная крепость, позволяющая легко сообщаться с Люксембургом. У нее есть и другие преимущества, в частности Монмеди никому не приходит в голову как место нашего возможного отъезда. Кроме того, Буйе может собрать там войска, вооружение и провиант под предлогом предосторожностей в связи с паническим страхом, который здесь испытывают к австрийцам. Он уже начал этим заниматься. Войска настроены хорошо. Конечно, он не может отвечать за всех, но думает, что, когда там появится король, многие пожелают к нему присоединиться. С учетом этого мы приняли решение в пользу Монмеди. Но если обстоятельства, о которых Вы упоминаете, заставят нас удалиться от этой границы, мы всегда сможем пройти через Эльзас к границе с Швейцарией. Что касается нашего побега, то он будет осуществлен ночью. Мы берем с собой обоих детей и поедем в одной карете до конечного пункта. Граф Прованский, его жена и мадам Елизавета выедут вместе из Люксембургского дворца (резиденция графа Прованского. – П. С.). Они присоединятся к нам по дороге в Валансьен. Мадам де Турзель, господа де Бриссак или де Виллекье будут сопровождать нас в карете. Господин де Бриж будет курьером. Поскольку успех этого плана зависит от того, насколько его удастся удержать в секрете, то никто из них о нем пока не извещен. Им будет сказано о нем только в момент отъезда»[229].
Процитированное нами письмо Марии-Антуанетты исключительно важно. Оно писалось в течение десяти дней – с 3 по 13 февраля, так как королева ожидала оказии для отправки в Бельгию своих бриллиантов с надежным человеком. (С учетом роли, которую ему предстояло сыграть в «вареннском происшествии», интересно, что в качестве особо доверенного курьера между Мерси и королевой выступал Гогела, «офицер Генерального штаба, очень умный», который, однако, «ничего не знает» о подготовке побега[230].) Мария-Антуанетта впервые фигурирует в нем как главный организатор вареннского проекта. Единственное упоминание о короле связано с «манифестом, который он непременно хочет обнародовать, как только окажется вне Парижа». Причем план будущего обращения Людовика XVI к нации излагается королевой точно и емко: «Сначала мотивировать побег, простить тех, кто поддался заблуждениям, польстить народу, сказав о любви к нему, за исключением главных заговорщиков и города Парижа, конечно, если он не пожелает вернуться в прежнее состояние, а также тех, кто не сложит оружие к установленному сроку; парламенты восстановить только в качестве судебных органов, которые никогда не будут вмешиваться в административные и финансовые вопросы». Главное в конце: «Мы решили взять в качестве основы конституции декларацию от 23 июня с изменениями, которые окажется необходимым внести в зависимости от меняющихся обстоятельств»[231].
Весьма существенна и другая деталь, недооцениваемая, как кажется, исследователями: в тот момент, когда королева делает решительный выбор между проектами Мирабо и Буйе в пользу последнего, король направляет ля Марка к Буйе со своим рекомендательным письмом, датированным 4 февраля 1791 г.[232] Разумеется, при обсуждении плана Мирабо он еще колеблется. Можно только догадываться, как действовала подобная двойственность на генерала, который лучше других должен был понимать последствия неудачи побега не только для Людовика XVI, но и для всех причастных к нему лиц.
Сроком отъезда Мария-Антуанетта первоначально указала апрель, но 4 марта король заболел – кашель, высокая температура, кровохарканье. Он оставался в постели до 24 марта. Буйе был информирован, что король не сможет бежать до конца апреля – первых чисел мая.
Между тем под влиянием экономических трудностей, противоречий, нараставших в стане радикалов, неясности перспектив развития революционных процессов обстановка в стране продолжала осложняться. 1 апреля Ферзен, сославшись на короля, информировал барона Таубе, что положение Людовика XVI становится день ото дня все более нестерпимым и он решился использовать силу «при условии, что получит поддержку со стороны некоторых своих сторонников».
Утверждение сомнительное. Ни на одном из этапов революции Людовик XVI не проявлял склонности использовать силу для наведения порядка в стране. Нерешительность короля, ощущение нараставшей двойственности в действиях Тюильри, опасности, исходившей от Лафайета, дезориентировали Буйе. Не зная, кому верить и на кого можно положиться, с апреля он начал открыто увязывать успех побега со своевременным поступлением внешней помощи. Каждый неудачный контакт с Леопольдом II подпитывал, однако, неуверенность генерала в том, что австрийцы смогут и захотят действовать координированно с организаторами побега. А без концентрации австрийских войск на границе невозможно было мотивировать подтягивание французских войск к Монмеди.
18 апреля Луи де Буйе проинформировал Ферзена по поручению отца, что армия, дислоцированная в прирейнских провинциях, находилась на грани открытых волнений. Генерал просил всемерно ускорить выдвижение корпуса из 10 или 12 тысяч австрийцев в Люксембург с приказом присоединиться к войскам короля, если это потребуется. «Все станет невозможным, если мы пропустим май месяц. Любое предприятие будет безумным, если не получить от императора по крайней мере 10 или 12 тысяч человек и если не будет денег»[233]. 20 апреля Мария-Антуанетта решительно поставила вопрос перед Мерси: «Прежде чем действовать, необходимо знать, сможете ли Вы под удобным предлогом выдвинуть 15 тысяч человек в Арлон и Вертон и столько же в Монс. Буйе хочет этого, потому что это дало бы ему способ собрать войска и провиант в Монмеди»[234]. В ответ старый лис вновь – в который раз – прочел королеве лекцию о том, что «великие державы ничего не делают бескорыстно (pour rien)». Подтексты были ясны: не так прямолинейно, как пруссаки, без обиняков обозначившие прирейнские владения Франции в качестве платы за помощь в реставрации монархии, австрийцы давали понять, что восстановление равновесия в Европе требует территориальных компенсаций, к примеру в Эльзасе.
В этой ситуации требовался уже совсем небольшой толчок, чтобы вывести короля из состояния болезненной нерешительности. 17 апреля, на Пасху, король отстоял мессу в церкви Сен-Жермен л'Оксеруа, но не подошел к причастию, поскольку службу вел кардинал Монморанси, принесший присягу. Немедленно разнесся слух о том, что король едет в Сен-Клу, чтобы принять причастие у неприсягавшего священника, то есть хочет провести «неконституционную» Пасху. В Тюильри собрались толпы возбужденных горожан, преградивших путь королю. На предложение применить силу, последовавшее от Лафайета, расценившего попытку насильственного удержания короля как нарушение Конституции, Людовик XVI ответил: «Я не хочу, чтобы ради меня пролилась кровь»[235]. И остался в Париже.
Не желая выглядеть тюремщиком короля, Лафайет подал в отставку, не принятую, впрочем, Учредительным собранием. В этот решительный момент королева наконец-то сказала Ферзену, что король дает ему карт-бланш на разработку тайного выхода из Тюильри. Однако король все медлил назвать окончательные сроки отъезда. 9 мая Буйе в письме Ферзену был вынужден поставить ультиматум: нельзя планировать побег позже 1 июня[236].