В российских дипломатических архивах отложилось совсем немного документов по делу об ожерелье, хотя, как показывает переписка Екатерины II с Ф.-М. Гриммом, она была хорошо информирована обо всех перипетиях скандала. Уже в письме от 29 октября 1785 г. Екатерина с присущим ей здравым смыслом начинает подшучивать над кардиналом, посаженным в Бастилию. Тем не менее еще за полгода до вынесения приговора ей ясно, что «этот мистифицированный простак ничего не воровал. Даже если бы он был виновен, то, поскольку был наказан еще до того, как его вина была установлена, я освободила бы его от любой другой ответственности. Но если он просто одурачен? Разве у вас это считается преступлением? Как увеличилось бы число преступников, если бы к ним начали относить и жертв мошенничества! Простите, но, как я подозреваю, совет арестовать кардинала исходил от барона Бретейля; я знаю этого человека, в подобных обстоятельствах никогда не следует советовать королям торопиться». И далее, очевидно, отвечая на вопрос Гримма: «Я никогда не слышала об ожерелье Бёмера, хотя в любом случае я бы его не купила; десять лет назад он присылал мне бриллиантовые серьги, но я категорически от них отказалась. Вот уже очень давно я совсем не покупаю бриллиантов»[201].
Фигура Калиостро русскую императрицу явно раздражает: «Если кардинал Роган верит всему, что внушает ему Калиостро, мнимый сын Еноха, то ему следовало бы безотлагательно пустить кровь. Я уже не удивляюсь, что его смогли провести мадам де ля Мотт со своими присными, потому что выходит, что этот человек рожден простофилей, будучи архиепископом Страсбургским и князем Германской империи». Дело об ожерелье, совпавшее по времени с легализацией, а затем началом преследования розенкрейцеров в Германии, стало для Екатерины поводом внимательнее присмотреться к собственным масонам. На Калиостро, побывавшего в 1778 году в Митаве и Петербурге, она написала сатиру под характерным названием «Обманщик». Зимой 1786 г. пьеса была поставлена на сцене Эрмитажного театра.
«Я прочитала мемуар Калиостро, который Вы мне прислали, – пишет Екатерина в письме от 11 марта 1786 г. – Если бы я не знала еще раньше, что имела дело с франкшарлатаном, то его мемуар меня в этом бы убедил. Это хитрый злодей, которого следовало бы повесить: это, возможно, остановило бы нынешнюю безумную моду верить всяким оккультным наукам»[202].
16 июня 1786 г.: «Поскольку парижский парламент оправдал кардинала и Калиостро, я ожидаю с ближайшей почтой сообщения о том, что им еще и выплачена компенсация за десять месяцев, что они, невиновные, страдали в тюрьме»[203].
Осенью 1785 – зимой 1786 г. французский посол в России Л.-Ф. Сегюр по поручению Верженна занимался возвращением крупного – 100 тысяч ливров – долга Бёмеру и Бассанжу С. Г. Зоричем, бывшим фаворитом Екатерины II, генерал-лейтенантом, жившим в отставке в провинциальном Шклове. Добившись через суд наложения ареста на земли Зорича, посол проинформировал Верженна в августе 1786 г. о том, что большая часть долга – 63 тысячи – погашена Зоричем через английский банк, остальные деньги генерал обещал Сегюру выплатить в будущем году, после продажи урожая[204].
Раньше, в июне 1785 г., Верженн в ответ на запрос Сегюра сообщил послу, что некий француз, живший в Петербурге под именем графа де Бюсси, «был на самом деле г-ном де ля Моттом, шевалье де Сент-Луи, настоящее имя которого Фредефонд де Марсильяк. Он жил мошенничеством в Польше и Швеции, а недавно бежал из Копенгагена, где обманул немало простофиль»[205]. Письмо Верженна отправлено за два месяца до ареста Рогана, но чрезвычайно любопытно, на наш взгляд, что запрос на мошенника по имени де ля Мотт направлялся по линии МИД Франции примерно в то же время, когда супруг графини сбывал в Лондоне ворованные бриллианты.
Еще более интересно, что в 1880-е годы в России было опубликовано свидетельство того, что Жанна де ля Мотт, возможно, закончила свою жизнь не в Лондоне в 1791 году, выбросившись из окна, а 30 лет спустя в Крыму. Речь идет о воспоминаниях баронессы М. А. Боде, кстати сказать, родственницы Степана Колычева, служившего во время дела об ожерелье российским посланником в Голландии. Отрывок из них опубликован в № 3 за 1882 г. исторического журнала «Русский архив», издававшегося П. И. Бартеневым[206].
Баронесса, жившая в 20-х годах XIX века с отцом-эмигрантом в старом Крыму, вспоминала, что в те годы в их краях появились четыре яркие женщины: княгиня А. С. Голицына, своевольная и чудаковатая старуха, знаменитая баронесса Крюденер, теософка и корреспондентка императора Александра I, ее дочь баронесса Юлия Беркгейм, находившаяся под сильным влиянием княгини, и графиня де Гаше, урожденная Валуа, «в первом замужестве графиня де ля Мотт, героиня известной истории с ожерельем королевы».
«Я как теперь вижу старушку среднего роста, довольно стройную, в сером суконном рединготе, – писала она. – Седые волосы ее были прикрыты черным бархатным беретом с перьями; лицо, – нельзя сказать кроткое, но умное и приятное, – украшали живые блестящие глаза. Она говорила бойко и увлекательным французским языком. С родителями моими она была чрезвычайно любезна, со своими спутниками насмешлива и резка, а с несколькими бедными французами без всякой деликатности. Многие перешептывались об ее странностях, намекали, что в судьбе ее есть нечто таинственное. Она это знала и молчала, не отрицая и не подтверждая догадок; иногда даже любила возбуждать их будто ненарочною обмолвкою с людьми образованными, а легковерных и простых местных жителей нарочно сама запугивала таинственными намеками. О графе Калиостро, о разных личностях двора Людовика XVI говорила она как о людях своего знакомого кружка, и долго каждый разговор ее переходил из уст в уста и служил темою для догадок и сомнений».
Графиня де Гаше так подружилась с семьей барона Боде, что поселилась по соседству с ними. Смерть ее, последовавшая в старом Крыму (М. А. Боде не уточняет, в каком году), вызвала новую волну пересудов о ее прошлом. Вот что рассказывает Боде: «Едва успел дойти в Петербург до правительства слух о кончине графини, как прискакал от графа Бенкендорфа курьер с требованием ее запертого ларчика, который был немедленно отправлен в Петербург, и в то время губернатор сказал отцу моему, что имел поручение наблюдать за этой женщиной и что она точно была графиня Ламотт-Валуа, укрывшаяся в России; имя де Гаше она получила, кажется, от эмигранта, за которого вышла где-то в Италии или в Англии и которое послужило ей впоследствии щитом и покровительством. Долго жила она в Петербурге под этим именем, в 1812 г. приняла даже русское подданство, и никто не подозревал ее настоящего, столь известного имени.
В числе петербургских знакомых графини была англичанка по имени м-м Бирч, также не подозревавшая ее печальной знаменитости, но принимавшая в ней участие как в одной из жертв революции, принужденной добывать себе пропитание трудами рук своих. Возвратясь однажды от графини де Гаше, м-м Бирч узнает, что императрица Елисавета Алексеевна присылала за нею; она на другой же день отправилась к императрице с извинением, что не была дома.
– Où etiez vous donc? – спросила императрица.
– Chez la comtesse de Gachet.
– Qu'est ce que la comtesse de Gachet?»[207]
М-м Бирч отвечает, что это французская эмигрантка, и старается заинтересовать императрицу рассказом о ее затруднительном положении. Во время этого разговора входит император Александр; имя графини де Гаше вызывает у него восклицание: «Она здесь? А сколько раз меня о ней спрашивали, и я всегда отвечал, что ее нет в России. Где она? Почему Вы ее знаете?». М-м Бирч принуждена говорить государю все, что знает. «Я желаю видеть ее, – говорит государь. – Привезите ее завтра сюда». М-м Бирч отправляется к графине с этим известием. «Qu'avez vous fait?! Vous m'avez perdu![208] – с отчаянием восклицает графиня. – Зачем Вы говорили обо мне государю? Тайна составляла мое спасение; теперь он выдаст меня врагам моим, и я погибла!» Но все отчаяние было бесполезно, должно было повиноваться.
На следующий день в назначенный час обе они были в покоях императрицы Елисаветы Алексеевны. Государю доложили об них. Он подошел к графине:
– Вы не та, кем называетесь; скажите мне ваше настоящее имя – votre nom de fille!
– Я должна сказать его, но открою только Вам, Государь, и без свидетелей.
Государь сделал знак. Императрица и м-м Бирч вышли. Государь оставался с графиней более получаса, и она возвратилась успокоенная и очарованная его благосклонностью. Он обещал мне тайну и защиту – вот всё, что она сказала м-м Бирч, от которой я знаю эти подробности. Вскоре после того графиня отправилась в Крым.
Деньги, оказавшиеся после кончины таинственной графини и вырученные после продажи ее имущества, были, по завещанию ее, отправлены во Францию, в город Тур, какому-то г. Лафонтену; отец мой по этому случаю был с ним в переписке, но он в уклончивых ответах своих ни разу не дал догадаться, знал ли настоящее имя графини, которую называл своею почтенною родственницей. Отец купил с аукциона большую часть вещей графини; но напрасно обыскивали мы все шкатулки и потайные ящики, перелистывали все книги: ни один лоскуток бумаги, случайно забытый, не изменил глубоко скрытой тайне. Император Александр, граф Бенкендорф, губернатор Нарышкин, те, которым она была известна, теперь уже в могиле; остались еще немногие: князь Воронцов, отец мой, м-м Бирч. И они сойдут в нее и унесут тайну с собою.