Именно в этот момент на сцене появляется Жан-Франсуа Жоржель, бывший иезуит, добрый гений Рогана. Блестяще образованный ученый, в течение 18 лет преподававший гуманитарные предметы и математику в иезуитских колледжах Дижона, затем Страсбурга, Жоржель проявил себя, написав в 1770 г. по поручению маршала Субиза мемуар в защиту феодальных привилегий домов Лотарингии, Роганов и Бульонов, оспаривавшихся герцогами и принцами крови. Жоржель сопровождал принца Луи во время его посольства в Вену (об этом интереснейшем эпизоде мы поговорим более подробно чуть позже), а затем последовательно получал назначения главным викарием Страсбургского епископства и великого дародателя Франции, членом административного совета знаменитого парижского госпиталя Трехсот, основанного св. Людовиком, приором аббатства Сегюр в Оверне. Во многом благодаря оборотистости и связям Жоржеля Роган получил кардинальскую шапку, прибыльное аббатство Сент-Вааст, стал провизором Сорбонны. В 1782–1783 гг. в отношениях кардинала с бывшим иезуитом наступило, однако, временное охлаждение, – как пишет Жоржель в своих воспоминаниях, из-за того, что он не одобрял связей Рогана с Калиостро, супругами ля Мотт и другими подобными интриганами[134].

Существенный для дальнейшего хода событий момент состоит в констатации взаимной неприязни Жоржеля с одной стороны и Калиостро и графини де ля Мотт – с другой. Вопросов в этой связи остается, правда, больше, чем ответов. Трудно, в частности, понять, почему Жоржель, продемонстрировавший чудеса эффективности в ходе процесса об ожерелье, не вмешался в ситуацию вокруг князя-епископа своевременно, на этапе, когда все еще можно было предотвратить. Впрочем, если посмотреть на вещи в контексте одного из скрытых конфликтов века Просвещения – между иезуитами и масонами, католической церковью и сторонниками новых идей, – объяснения появляются, хотя речь идет скорее о предположениях. Поэтому без особой нужды углубляться в эти дела нет смысла, постараемся просто держать в уме фактор тайного противоборства масонов и иезуитов как некую реальность, незримо воздействовавшую на причудливые коллизии дела об ожерелье.

Привлечь Жоржеля – совместно с известным адвокатом, членом Французской академии мэтром Тарже – к организации защиты кардинала на семейном совете Роганов было решено сразу же после предъявления обвинения. Однако доверенность Жоржелю на управление всеми, включая финансовые, делами Страсбургского епископства Роган выдал еще за две с половиной недели до ареста, 27 июля, в тот день, когда Жанну охватила необъяснимая паника. Это, по-видимому, дало отставному иезуиту значительный гандикап, позволив своевременно избавиться от компрометирующих документов, продумать и, возможно, заранее согласовать стратегию защиты. Во всяком случае, ни в парижском дворце Рогана, ни в его версальском кабинете не было найдено ничего, что оказалось бы полезным следствию. Растиражированная впоследствии Жоржелем история об удивительной ловкости Рогана, незаметно отправившего записку иезуиту, находившемуся в Париже, представляется явной выдумкой. Скорее всего, Жоржель действовал по заранее согласованной с кардиналом схеме, перепрятав красный портфель и уничтожив улики заблаговременно.

Уже первые шаги Жоржеля показали, что у барона Бретейля появился достойный соперник. Жоржель быстро и без видимых усилий добыл копии записки ювелиров и меморандума Сент-Джемса, хотя они уже были приобщены к делу в качестве конфиденциальных и передаче для ознакомления адвокатам не подлежали. Затем он успокоил ювелиров (более того, заинтересовал их в сотрудничестве с кардиналом), взяв на себя обязательство выплатить им стоимость ожерелья и получив от короля гарантии непрерывности погашения его доходами от аббатства Сент-Вааст (300 тысяч ливров годовых) вне зависимости от возможного перехода аббатства к другому владельцу. Но главное – Жоржель начал собственное расследование, оказавшееся настолько результативным, что в итоге именно ему принадлежит заслуга разрушения планов, которые вынашивали Бретейль и Вермон. Справедливости ради отметим, что вряд ли он смог бы действовать столь эффективно без молчаливого покровительства со стороны Верженна и Миромениля. После того, как с подачи отца Лота в Лондоне удалось обнаружить аббата Мак-Дермота, помогавшего супругу Жанны реализовать бриллианты, следствие уже располагало крепкой, достоверной версией, в которой роль главного злодея переходила от Рогана к Жанне, а кардинал занял единственную спасительную для себя позицию жертвы коварного обмана.

Арест (при активном содействии Верженна) 20 октября Николь Леге-Олива в Брюсселе, а затем, в середине марта, Рето де Виллетта в Швейцарии стал окончательным поворотом в ходе следствия, прояснив подробности самого, пожалуй, неприятного для репутации королевы эпизода – свидания в боскете Венеры. Кстати, когда Жанна в ходе очной ставки в апреле поняла, что Рето был готов дать показания по этому вопросу, она упала в обморок. Очень нервничала в связи с показаниями Рето де Виллетта и Мария-Антуанетта. 19 мая 1786 г., ознакомившись с проектом приговора, королева, напомним, предупредила Мерси о том, что «барон (Бретейль. – П. С.) расскажет Вам о моих идеях, прежде всего – не упоминать ни о рандеву, ни о террасе»[135].

Смысл этих слов и эпизода в целом разные исследователи трактуют по-разному. Л. Астье и Э. Лёве вслед за классиками – Луи Бланом и Мишле – видят в них доказательство причастности королевы к свиданию в боскете Венеры. Еще Мишле находил вполне вероятным, что сцена в боскете Венеры, как бы списанная с «Севильского цирюльника», была задумана и осуществлена с ведома, а возможно, и с участием Марии-Антуанетты с двойной целью: развлечь скучавшую королеву и выставить в смешном свете кардинала. «Этот фарс был вполне в известных вкусах королевы, но в остальном королева была не виновата»[136].

Вывод логичный и крайне важный для понимания скрытых подтекстов расследования. Дело в том, что вплоть до 15 декабря 1785 г., пока Роган свободно общался с адвокатами, пользуясь привилегией своего положения «узника короля», он настойчиво утверждал, что не мог ошибиться: в боскете Венеры он говорил с самой королевой. В сфальсифицированность своей переписки с Марией-Антуанеттой кардинал поверил только после того, как его ознакомили с результатами организованной Жоржелем почерковедческой экспертизы, показавшей удивительное сходство почерков Марии-Антуанетты и Рето де Виллетта.

Похоже, что здесь может крыться намек на некие не преданные огласке обстоятельства – не на договоренности ли о дискретности по эпизоду с участием королевы? Если это так, то понятнее становится ожесточенное сопротивление королевы экстрадиции графа де ля Мотт из Лондона в апреле – мае 1786 г.[137] Как установил Л. Астье, послу в Лондоне Адемару, члену «общества» Полиньяк, был пожалован портрет Марии-Антуанетты – надо думать, за сообразительность в выполнении двойственных указаний, поступавших ему от Верженна и Бретейля[138].

Как мы уже отмечали, в мемуарах не только Жоржеля, но и Беньо свидание в боскете Венеры отнесено к июлю 1785 г.[139] Подробно описав, как Тиру де Кросн и Бретейль уговаривали его взять на себя защиту графини (он отказался), Беньо не скрывает уверенности, что лейтенант полиции и министр королевского двора хотели заручиться его содействием, чтобы скрыть или преуменьшить значение свидания в Версальском парке, бросавшего тень на репутацию королевы. «Под неприличными и смешными деталями хотели скрыть преступление, которое не могли ни преследовать, ни наказать»[140], – констатирует он.