Голландский и второй баварский кризисы существенно изменили роль Марии-Антуанетты в сложившейся при версальском дворе системе сдержек и противовесов. Сложнейшие обстоятельства, в которых приходилось действовать в 1784–1785 гг. молодой королеве, раскрывают мемуары Ж.-М. Ожара, личного секретаря Марии-Антуанетты. Ожар – личность любопытная (одно время он был генеральным откупщиком, рассматривался Морепа в качестве кандидата на пост министра финансов). О придворных интригах он рассказывает языком интригана. Это как бы взгляд изнутри на технологию принятия важнейших государственных решений, когда личные или групповые интересы, сплетаясь и пересекаясь в самых причудливых комбинациях, определяли ход дел, важнейших для судьбы Франции.

С точки зрения Ожара, разделявшейся, очевидно, многими его современниками, внутренние балансы в Версале с начала царствования Людовика XVI и вплоть до его смерти обеспечивались Морепа, взявшим на себя и успешно выполнявшим до конца жизни роль «великого примирителя», посредника между королем с одной стороны, и принцами крови, служилым дворянством – с другой. Главная идея Морепа, судя по мемуарам Ожара, состояла в создании (путем восстановления распущенного Мопу парламента) «секретной гармонии» между королем и вечно фрондировавшими магистратами. В результате тайных переговоров со старым герцогом Орлеанским, которые, по свидетельству Ожара, велись «с большой осторожностью», было достигнуто негласное соглашение о том, что парижский парламент сбавит тональность критики королевской власти, а король, в свою очередь, протянет руку административному дворянству (noblesse de robe). «Без парламента нет монархии»[94] – эта фраза герцога Орлеанского разделялась Морепа.

Равновесие, или, используя терминологию Ожара, перемирие между королем и парламентом, длилось до инициированного Калонном созыва Генеральных штатов в 1787 г. Поддерживалось оно в основном благодаря абсолютныму доверию, которое питал к Морепа Людовик XVI. Понимая, что с его уходом с политической арены из налаженного им механизма власти выпадет основное звено, Морепа, по свидетельству Ожара и ряда других мемуаристов, перед смертью передал Людовику XVI некий «список персон, которых король никогда не должен принимать после моей смерти». Документ этот, разумеется, никто в глаза не видел, но Ожар утверждает, что возглавлял «список» Ломени де Бриенн, ставленник аббата Вермона и Марии-Антуанетты. Далее шли самый опасный оппонент короля в парижском парламенте – Ламуаньон, еще четыре-пять человек. Замыкал «список» Неккер. Швейцарец, лучше других, надо думать, понимавший всю глубину проблем, которые возникнут со смертью Морепа, также подумывал о том, чтобы замкнуть на себя функцию «великого примирителя» (в этом, как мы понимаем, состоял смысл требования о включении его в Королевский совет).

«Список» Морепа включал в себя фактически всех имевшихся в наличии на тот момент крупных политиков; Калонн занимал в нем почетное третье место. Таким образом, вакуум, создавшийся в системе власти, можно было заполнить только политиками второго ранга. Что и произошло – в двухлетнее междуцарствие между Неккером и Калонном кресло министра финансов занимали бесцветный Жоли де Флёри и способный, но неопытный Ормюссон, креатура Верженна.

Долго, однако, так продолжаться не могло – накопившиеся проблемы были слишком серьезны. Возникла необходимость создания совершенно нового алгоритма в технологии версальской власти. Если в первые семь лет царствования Людовика XVI Ментор виртуозно дирижировал ходом государственных дел, стоя за спиной молодого и неопытного короля, то в новые времена к этой функции потянулись соперничавшие придворные группировки – графы Прованский и Артуа, принцы крови, круг Полиньяк, действовавший с опорой на Марию-Антуанетту. По другую сторону баррикад в силу сложившихся обстоятельств оказались Мерси и аббат Вермон, не без основания полагавший, что сближение Марии-Антуанетты с любой из придворных группировок, тем более столь циничной, как «общество» Полиньяк, не пойдет на пользу укреплению австро-французского союза в том виде, как его понимали в Вене, и поэтому подталкивали королеву к самостоятельной роли. (Активное лоббирование ими в этот период епископа Тулузского дает, на наш взгляд, основания предположить, что «австрийцы» действовали в этой ситуации по стереотипу кардинал Мазарини – Анна Австрийская.)

Похоже, что Верженн, наиболее приемлемая фигура для выполнения роли «великого примирителя», не смог и не захотел взять ее на себя именно потому, что понимал, насколько резко обострялся конфликт интересов между кругом Полиньяк и «австрийцами». И дело не только в том, что он по убеждениям предпочитал держать дистанцию от придворных интриг. По характеру деятельности, прямо связанной с влиянием австрийского союза на французскую внешнюю политику, Верженн не мог не относиться с особой настороженностью к тому, что уже начали называть «партией королевы». В сложнейших коллизиях интересов, формирующихся в Версале после смерти Морепа, Верженн повел себя как Понтий Пилат. Характерно в этом смысле его поведение при назначении Калонна. Зная о его склонности к интригам и жизни на широкую ногу, Верженн категорически отказался в октябре 1783 г. предложить его кандидатуру на освобождавшийся пост генерального контролера финансов. Но учитывая связи Калонна с кругом Полиньяк, не стал и противиться этому. Далее события развивались так: «Иоланда де Полиньяк обратилась к барону Бретейлю, который вместе с ней поднялся к королеве. В тот же день, в пятницу, они начали переговоры относительно назначения Калонна. Поначалу королева была настроена против. Она отложила разговор на субботу, обещав переговорить до этого с королем. В итоге, однако, согласие Их Величеств было получено. Результатом стало полное разрушение монархии. Не проходило и месяца, чтобы королева не жаловалась на этот неудачный выбор. Она так и не смогла простить себе этой минутной, но фатальной слабости»[95].

Выводы Ожара, как обычно, сильно преувеличены. Виновником гибели монархии и самой Французской революции стал, разумеется, не один Калонн. В назначении Калонна важно, нам кажется, другое. Его предшественники, Тюрго и Неккер, были, несомненно, чужеродными элементами в версальской системе власти. Первый – выдающийся теоретик, второй – финансист с развитым практическим чутьем. Они совершенно не вписывались, да и не желали вписываться в сложнейшие конъюнктуры двора, прямо и грубо задевая привилегии «первого дворянства» (première noblesse), паразитировавшего на королевской казне. Калонн – их антипод по методам действий, но во многом и единомышленник, попытавшийся внедрить разработанные ими идеи оздоровления французских финансов в своеобразную систему придворных отношений. Калонн, поэт придворной интриги, пробил себе путь наверх направленными против Неккера памфлетами, которые публиковал в янсенистской типографии, гарантировавшей авторам полную анонимность[96]. В самом, пожалуй, знаменитом из них, озаглавленном «Письмо маркиза Каприччиоли», он не пощадил своих основных оппонентов и соперников – аббата Вермона, Кастри и, разумеется, Ломени де Бриенна, которого, как мы помним, уже в 1783 г. Вермон и Мерси через королеву пытались продвинуть на должность министра финансов.

Для понимания дальнейших версальских хитросплетений важно, как нам кажется, иметь в виду, что методы, которые использовал Калонн, пробираясь наверх, его пристрастие к набиравшей силу гласности, мощнейшему орудию Французской революции, в конечном итоге сформировали его как политика. Анонимная журналистика нравственно небезупречна по определению. Социальная же сатира в духе Бомарше, так активно используемая Калонном применительно к политике, неизбежно вырождалась в пасквиль, мастером которого он и стал.

Появление Калонна в правительстве окончательно разбалансировало версальские механизмы власти. Если при жизни Морепа Ментор гасил неизбежные взаимные амбиции и трения между министрами, то после смерти положение кардинально изменилось. Это особенно подчеркнуло назначение в ноябре 1783 г. на пост министра королевского двора решительного, грубоватого, склонного идти напролом барона Бретейля. В отличие от Кастри и Сегюра, креатур круга Полиньяк, Бретейль стал министром, полностью лояльным Марии-Антуанетте и ориентировавшимся на нее как в своих убеждениях, так и в политических расчетах. Бретейль пришел в правительство под лозунгом «дать царствовать королеве». А это, с учетом антиавстрийских настроений версальского двора, было опасной политикой.

Бретейль и Калонн столкнулись в связи с осуществленной в 1784 г. через министерство королевского двора покупкой для королевы у герцога Орлеанского замка Сен-Клу. Калонн, то ли задетый тем, что переговоры шли не через его министерство, то ли поддавшись на наущения антиавстрийской партии (покупка – вразрез с традициями версальского двора – должна была совершиться на королеву), попытался помешать ее оформлению. Только после резкого личного внушения со стороны Марии-Антуанетты, пригрозившей запретить министру появляться в доме Полиньяк, когда она там находилась, Калонн пошел на попятную. Тем не менее – и этого, судя по всему, Мария-Антуанетта не могла простить ему до конца своих дней – министр составил купчую таким образом, что права собственности королевы на Сен-Клу оказались ограниченными возможностью завещать замок только своим детям. Надо думать, ее глубоко задели передававшиеся при дворе слова Калонна согласно которым он не хочет, чтобы в случае, если королева умрет бездетной, австрийский император получил в свою собственность огромный участок земли вблизи Парижа[97].

Позиция Калонна в деле о приобретении Сен-Клу осложнила и отношения Марии-Антуанетты с Полиньяк, чьи возможности вмешиваться в политику после того, как Калонн был назначен министром, расширились. Вряд ли могла нравиться королеве и легкость, с которой министр финансов раздавал направо и налево пенсии и финансовые субсидии. Проводя, выражаясь современным языком, популистскую политику, хотя и ограниченную пределами Версаля, Калонн как бы брал на себя функцию, которую королева считала собственной исключительной прерогативой.

В итоге к весне 1785 г. резко осложнилось положение самой королевы. «Что я им сделала?» – эта знаменитая фраза Марии-Антуанетты была сказана именно в эти дни, во время посещения ею в начале июня Собора Парижской Богоматери по случаю рождения второго сына. «Город» по контрасту с восторженным приемом, оказанным ей после рождения дофина, встретил ее с обидной холодностью[98]. Соответственно, Калонн, еще в феврале говоривший друзьям: «Скорее просите что-нибудь, скоро я уже не смогу быть вам полезным», воспрял духом[99]. И напротив, Бретейль, демонстрируя, как мы полагаем, лояльность королеве, в марте отказал в руке своей внучки (ей, кстати, было в ту пору всего 11 лет) сыну Иоланды де Полиньяк Арману. На просьбу не обижаться герцогиня ответила: «Ссорятся только с друзьями»[100].

Словом, к лету 1785 г. мизансцена для скандала, безвозвратно погубившего репутацию французской монархии, была готова.