[Дрезден. 1871 г.] Аня, милый мой голубчик, не переписывай то, что вчера стенографировали; я решился совсем это уничтожить. Но в замен, если не очень отяготит, перепиши самый последний листок (возьми в Русском Вестнике). [По] Если же, например, будешь чувствовать себя нездоровой, то и не переписывай: я просто вычеркну. Заметь, что это надо только к 5 часам, а потому не надрывай себя и не спеши очень. Неугомонную Любку цалую, равно как и господина NN{53} находящегося покамест в тесном уединении и неизвестности, и покамест еще молчаливого, но который задаст себя знать как и Любка. Тв[ой] Ф. Достоевск[ий]. 1-е февраля 4¾ часа. Разбуди меня в 2 часа, но загляни ко мне раньше[14]). Висбаден. Пятница 28 апреля [1871 г.]. Аня, ради Христа, ради Любы, ради всего нашего будущего не беспокойся, не волнуйся и дочти письмо до конца со вниманием. В конце увидишь что в сущности беда не стоит такого отчаяния, а напротив есть нечто что приобретется и будет гораздо дороже стоить, чем за него заплачено! И так успокойся, ангел, и выслушай, дочитай. Ради Христа не погуби себя. Бесценная моя, друг мой вечный, ангел мой небесный, ты понимаешь конечно — я все проиграл, все 30 талеров, которые ты прислала мне. Вспомни, что ты одна у меня спасительница и никого в целом мире нет кто бы любил меня. Вспомни тоже Аня, что есть несчастия, которые сами в себе носят и наказание. Пишу и думаю: Что с тобою будет? Как на тебя подействует, не случилось бы чего! А если ты меня пожалеешь в эту минуту, то не жалей, мало мне этого!.. Телеграму я тебе послать не посмел и не посмею, после давешнего письма твоего, где ты пишешь что будешь беспокоиться. Вообразить только как пришла бы телеграма завтра Schreiben sie mier{54}… Ну что бы с тобой было! Ах, Аня, зачем я поехал! Вот как было дело сегодня: Сначала получил твое письмо, в первом часу по полудни, но денег еще не получил. Затем сходил домой и написал тебе ответ (подлое письмо и жестокое; я же в нем почти упрекаю тебя). Вероятно ты получишь его завтра в субботу, если сходишь на почту не [позже] раньше 4-х часов. Письмо отнес, а он мне опять сказал что нет денег, было уже половина третьего. Когда же я пришел в третий раз в половину пятого, то он мне деньги выдал и на мой вопрос: Когда они пришли? отвечал преспокойно, что около 2-х часов. Зачем же он не выдал мне когда я был в третьем? Тогда я, видя что надо дожидаться половины седьмого чтоб отсюда ехать отправился в воксал. Теперь Аня, верь мне иль не верь, но я клянусь тебе, что я не имел намерения играть! Чтобы ты поверила мне я тебе признаюсь во всем: когда я просил у тебя телеграмой 30 талеров, а не 25, то я хотел на 5 талеров еще рискнуть, но и то не наверно. Я расчитывал, что если останутся деньги, то я все равно привезу их с собой. Но когда я получил сегодня 30 талеров, то я не хотел играть по двум причинам 1) письмо твое слишком меня поразило: вообразить только, что с тобой будет! (и воображаю это теперь) и 2-е) я сегодня ночью видел во сне отца{55}, но в таком ужасном виде, в каком он два раза только являлся мне в жизни, предрекая грозную беду, и два раза сновидение сбылось. (А теперь как припомню и мой сон три дня тому что ты поседела, то замирает сердце! Господи что с тобою будет когда ты получишь это письмо!) Но прийдя в воксал я стал у стола и начал мысленно ставить: Угадаю иль нет? Что же Аня? раз десять сряду угадал, даже Zero угадал. Я был так поражен, что я стал играть и в 5 минут выиграл 18 талеров. Тут Аня я себя не вспомнил: Думаю про себя — выеду с последним поездом, выжду ночь в Франкфурте, но ведь хоть что-нибудь домой привезу! За эти 30 талеров, которыми я ограбил тебя мне так стыдно было! Веришь-ли ангел мой, что я весь год мечтал что куплю тебе сережки, которые я до сих пор не возвратил тебе. Ты для меня все свое заложила в эти 4 года и скиталась за мною в тоске по родине! Аня, Аня вспомни тоже, что я не подлец, а только страстный игрок. (Но вот что вспомни еще Аня, что теперь эта фантазия кончена навсегда. Я и прежде писал тебе что кончена навсегда, но я никогда не ощущал в себе того чувства, с которым теперь пишу. О теперь я развязался с этим сном и благословил бы бога, что так устроилось, хотя и с такой бедой, еслибы не страх за тебя в эту минуту. Аня если ты зла на меня, то вспомни что я выстрадал теперь и выстрадаю еще три-четыре дня! Если когда в жизни потом ты найдешь меня неблагодарным и несправедливым к себе — то покажи мне только это письмо!) Я проиграл все к половине десятого и вышел как очумелый; я до того страдал, что тотчас побежал к священнику (не беспокойся, не был, не был и не пойду!). Я думал дорогою, бежа к нему, в темноте, по неизвестным улицам: ведь он пастырь божий, буду с ним говорить не как с частным лицом, а как на исповеди. Но я заблудился в городе и когда дошел до церкви, которую принял за русскую, то мне сказали в лавочке, что это не русская, а жидовская. Меня как холодной водой облило. Прибежал домой; теперь полночь, сижу и пишу тебе. (К священнику{56} же, не пойду, не пойду, клянусь, что не пойду!) У меня осталось полтора талера мелочью, стало быть на телеграму есть (15 грошей) но я боюсь. Что с тобой будет! И потому решил написать письмо и завтра в 8 часов утра отправить тебе, а чтобы ты получила без задержки в воскресение, то пишу по адрессу, а не на poste restante. (А ну как ты бы, ожидая меня, не пошла совсем на почту!) Но я завтра может быть еще пошлю тебе письмо на poste restante, отнесу только поздно, а после завтра, в воскресение, наверно еще напишу. Аня, спаси меня в последний раз, пришли мне 30 (тридцать) талеров. Я так сделаю что хватит, буду экономить. Если успеешь отправить в Воскресение хоть и поздно, то я могу приехать и во вторник и во всяком случае в среду. Аня я лежу у ног твоих и цалую их, и знаю что ты имеешь полное право презирать меня, а стало быть и подумать: «Он опять играть будет». Чем-же поклянусь тебе, что не буду; я уже тебя обманул. — Но ангел мой, пойми: ведь я знаю, что ты умрешь, еслиб я опять проиграл! Не сумасшедший-же я вовсе! Ведь я знаю что сам тогда я [пробал] пропал. Не буду, не буду, не буду и тотчас приеду!.. Верь. Верь в последний раз и не раскаешься. Теперь буду работать для тебя и для Любочки здоровья не щадя, увидишь, увидишь, всю жизнь, и достигну цели. Обеспечу вас… Вели же не успеешь выслать в воскресение, то вышли в понедельник пораньше. Тогда в среду, к полудню, я буду у вас. Не тревожься если в воскресение нельзя будет выслать, а обо мне не очень думай, мало еще мне этого, не того я достоин! Но что мне сделается! Я вынослив до грубости. Мало того: я как будто переродился весь нравственно (говорю это и тебе и богу) и если б только не мучения в эти три дня за тебя, еслиб не дума поминутно: Что с тобою будет? то я даже был-бы счастлив. Не думай что я сумасшедший, Аня ангел-хранитель мой! Надо мной великое дело совершилось, исчезла гнусная фантазия{57}, мучившая меня почти 10 лет. Десять лет (или лучше с смерти брата, когда я был вдруг подавлен долгами) я все мечтал выиграть. Мечтал серьезно, страстно. Теперь же все кончено! Это был вполне последний раз! Веришь-ли ты тому Аня, что [я] у меня теперь руки развязаны; я был связан игрой я теперь буду об деле думать и не мечтать по целым ночам об игре, как бывало это. А стало быть дело лучше и спорее пойдет и бог благословит! Аня сохрани мне свое сердце, не возненавидь меня и не разлюби. Теперь, когда я так обновлен — пойдем вместе и я сделаю что будешь счастлива! А Люба, Люба, о как я был подл! Но я об тебе только думаю Воображу только что с тобой будет, когда ты это прочтешь! Да и до этого письма сколько измучаешься, видя что я не еду, надумаешься! Принесут-ли письмо тебе это во время? А что коль затеряется! Но как же затеряться если телеграма дошла по этому же адрессу. Напишу на всякий случай еще poste restante несколько строк. Завтра и отдам в продолжение дня. Думаю: получу иль не получу от тебя завтра письмо? верно нет! Ты ждешь меня завтра самого и писать не будешь. Если в воскресенье тебе не удастся выслать мне деньги, то напиши мне письмо. Я так буду счастлив, хотя бы ты и прокляла меня, хоть несколько строк твоею рукой. Если же не успеешь в воскресение написать то пошли письмо в понедельник пораньше вместе с деньгами (если и деньги не поспеешь в воскресение). Письмо во всяком случае прежде денег придет. А я [тут] так был-бы счастлив твоим письмом! Аня, как подумаю что с тобою будет, когда получишь это: то точно обмираю весь. Только эта и будет мука. А прочее все (скуку, тоску, неизвестность) все это я вынесу. Мало мне! Постараюсь заняться чем нибудь; сяду писать в эти три дня два нужные письма — Каткову и Майкову! Аня, верь что настало наше воскресение и верь, что я отныне достигну цели — дам тебе счастие! Цалую вас обеих, обнимаю, прости Аня! Твой весь отныне. Федор Достоевский. P. S. К священнику не пойду, ни за что, ни в каком случае. Он один из свидетелей старого, прошедшего прежнего, исчезнувшего! Мне больно будет и встретиться с ним! P. S. S. — Аня, радость моя вечная, одно впредь мое счастье — не беспокойся, не мучайся, сохрани себя для меня! Не беспокойся и об этих проклятых, ничтожных 180 талерах, правда, теперь опять мы без денег, — но ведь не-долго, недолго (а может и Стелловский выручит{58}. Правда наступает время проклятых закладов, которые так тебе ненавистны! Но ведь уж это в последний раз, вполне в последний! А там я добуду денег, знаю, что добуду! Только бы в Россию поскорее59! Напишу к Каткову и буду умолять его ускорить и, я уверен, он примет в соображение. Так напишу что примет60. Ради бога только не беспокойся обо мне (ведь ты ангел, ведь ты меня и проклянешь, а пожалеешь) а стало быть будешь беспокоиться. Но не тревожься: я перерожусь в эти три дня, я жизнь новую начинаю. О кабы поскорее к вам, поскорее вместе! Только одно и страшно: Что с тобой будет как получишь письмо это? Одному только верь — моей бесконечной любви к тебе. И теперь уже не буду мучить тебя никогда ничем. Р. S. S. Всю жизнь помнить это буду и каждый раз тебя ангела моего благословлять. Нет уж теперь твой, твой нераздельно весь твой. А до сих пор наполовину этой проклятой фантазии принадлежал. Висбаден. 29 апреля 71. Суббота. Милый друг Анечка, я уже послал тебе сегодня (в 9 часов утра) мое вчерашнее, ночное, письмо, по адрессу Moritz Strasse и т.д., это же посылаю теперь в предположении что то не дойдет, или как нибудь замедлится и адрессую на poste restante, по всегдашнему, и таким образом буду уверен, что во всяком случае завтра, в воскресенье, ты получишь от меня известия. Я тебе описал все в том письме; я проиграл твои последние тридцать рублей и прошу тебя еще раз спасти меня, в последний раз, выслать мне еще тридцать рублей. Друг мой, я проснулся сегодня в 8 часов, а заснул в 4 часа ночи, спал всего четыре часа. Надо было сбегать на почту отнести мое ночное письмо. Днем еще пуще страх за тебя: Господи, что с тобой будет и что я наделал. (Телеграму не посмел послать чтоб тебя не испугать и рассудил что лучше письмо на Moritz-Strasse и т.д. чтоб вернее и может быть скорее дошло к тебе. Все это я тебе разъяснил в вчерашнем ночном письме). Предстоит суток трое мучений нестерпимых, нравственных конечно. Телом я здоров кажется. Но ты-то, ты-то здорова-ли? Вот что сокрушает меня! К Священнику не пойду. Забыл тебе приписать в том письме кое что может быть важное: Если получишь письмо мое дома, т.-е. по адрессу Moritz-Strasse и т.д., и так как ты вместо письма ждала меня, то ты бы могла сказать мамаше, которая знает разумеется, что ты меня ждала, что со мной случился припадок и что я, в припадочном состоянии не мог уже рискнуть выехать, чтоб пробыть в вагоне 17 часов в натянутом положении и ночь без сна и потому дня два или три остался еще отдохнуть, чтоб не повторился припадок. Вот чем объяснить мое замедление в ее глазах. Если же она узнала или догадалась что ты понесла закладывать вещи чтоб выслать мне, то и тут можно кое-что сказать, [например, что по обыкновению, в припадке, я испортил тюфяк и что там потребовали с меня за это талеров 15, и так как я, стыдясь заводить дело их тотчас же заплатил, чтоб не кричали], что у меня и денег не осталось воротиться в Дрезден, и так как денег надо ждать трое суток от тебя, то эти трое суток лишняя трата и потребовалось уже не 15 талеров выслать, а более. Аня, все об тебе думаю и мучаюсь. Думаю и об нашем возвращении в Россию, все расчитал, на Каткова и на Майкова деньги мы обернуться можем и Катков пришлет скорее Июня (я буду писать ему и просить), но Майкову я буду писать настоятельно. Я расчитал, что все можно обделать, даже запастись платьем и бельем и доехать — все на эти средства. Ну, а в Петербурге я достану денег. В этом я убежден. И кроме того убежден что не откажет мне И. Гр. в 4 тысячах взаймы{61} и это все в первый месяц решится. Он будет жить все лето в Царском Селе. Ты представить не можешь, Аня, как я надеюсь что мы воскреснем и отлично поправимся, к зиме же. Бог поможет и я верую в это. Я пришел к убеждению, что в нашем положении, с нашими экстренными тратами, какие бы не получались деньги — все нам будет мало, все мы будем иметь вид разоренных, а чтоб вылечить это — нужна разом сумма значительная, кроме наших средств, т.-е. 4 или 5 тысячь. Тогда, став на ноги, можно будет итти. Так я и сделаю. И сколько ни размышляю — невозможно чтоб Ив. Гр. мне отказал. Невозможно ни под каким видом. Но главный первый шаг теперь — переезд в Россию! Вот бы что осуществить прежде всего. Сегодня же сяду писать к Каткову. Аня, не тоскуй по деньгам. Понимаю как тяжелы тебе заклады, но скоро, скоро все кончится навсегда, и мы обновимся. Верь. Ах, береги себя, для будущего ребенка, для Любы, для меня. Не тоскуй и не сердись, что я так пишу: я сам понимаю каково мне говорить тебе: береги себя, когда сам тебя не берегу. Аня, я так страдаю теперь, что поверь слишком уж наказан. На долго помнить буду! Но только бы теперь тебя бог сохранил, ах что с тобой будет! Замирает сердце как подумаю. Сегодня дождь, сырость, мокрять. Так все уныло и грустно, — но о будущем думаю с бодростию. Мысль о будущем даже обновляет меня. Если только чуть-чуть будет у меня спокойного времени и роман мой выйдет превосходен, а стало быть второе издание{62}, в журналах кредит вперед [и примем опять поклон]; и мы на ногах. Поскорее бы только в Россию! Конец с проклятой заграницей и с фантазиями! О, с какою ненавистью буду вспоминать об этом времени. Прости только ты меня и не разлюби. До свидания друг мой, обнимаю тебя и Любу, завтра опять напишу. Твой весь Ф. Достоевский. P. S. Я слишком понимаю, что в воскресение тебе никак почти нельзя будет достать и выслать денег. Буду ждать до Вторника, но и в понедельник на авось наведаюсь на почте. На почте я по крайней мере два раза в день бываю. В среду может и увижусь с вами. т.-е. наверно если бог поможет и получу не позже чем во вторник в три часа. Я потребовал себе счет в Отеле. 18 флоринов, но зато цены варварские. Значит ко вторнику будет флоринов тридцать или немного больше, на остальные доеду в третьем классе. До свидания ангел мой, до свидания, цалую тебя Ф. Д. Висбаден. 1 Мая 71-го. Понедельник. Милый друг мой Аня, пишу тебе только несколько строк в ожидании твоего письма. Иду сейчас на почту и если не получу от тебя хоть какого-нибудь письма, хоть нескольких строк — буду очень несчастен. Денег получить от тебя я сегодня, разумеется, не надеюсь. Только и думаю о том как-бы поскорее воротиться. Живу как в лихорадке, но очень тошно. Вчера был очень тяжелый день для меня и ктому-же дождь. Вечером только прояснилось и я ходил гулять. Но вечером мне всегда грустнее. Беспрерывно думаю о тебе: как на тебя подействовало, представляю себе это. Сплю дурно, с дурными снами. Что Люба? Расцалуй и скажи ей, что папа цалует. Напоминай ей обо мне изредка чтоб она не забыла. Страшно боюсь что при расчете не хватит на все денег. Но я как нибудь обделаю (Будь уверена — не пойду туда. Впрочем об этом и писать лишнее). Вот уже неделя как мы не видались. Ну до свидания милая, я как в лихорадке, что-то почта скажет сейчас! Проклятый почтмейстер, он пожалуй не выдаст письма или затеряет. Еслиб ты знала какая здесь небрежность и высокомерность в почтамте. Если надо будет тебе еще что нибудь приписать, то ворочусь домой, распечатаю и припишу. До свидания бесценный друг мой. Обнимаю всех троих твой Ф. Достоевский. ½ второго. Сейчас (ровно в час) получил твое бесценное письмецо и приписываю несколько слов. Всего больше (совсем не шучу) огорчило меня то, что Люба принимает хозяина за меня. Неужели успела забыть? Но ведь она и всех мужчин называет папа. Легкомысленное создание! и легкосердечное; но таковы все женщины. Кроме тебя одной: Спасибо Аня, заслужу тебе, выручила. Теперь о самом необходимом: Я получил только письмо, а денег еще нет. Я объяснил все почтмейстеру и он мне положительнейшим образом объявил (толково обо всем распросив) что раньше 7 (семи) часов вечера, я сегодня денег не получу. Я все таки зайду на почту в три часа. Ну что теперь делать Аня! Если не выеду отсюда в 4 часа, то не выеду сегодня и из Франкфурта! Нет поезда. Ночевать стало быть в Франкфурте (здесь дорого и хлопотливо, а счет ужасный, вряд-ли хватит денег). Если ночевать то где? В гостинице? Но разбудят-ли утром? Просидеть ночь на станции? Но ведь станция всетаки на ночь запирается. Как нибудь решу. Вернее всего жди меня завтра до 12 часов ночи. Поезд приходит к одиннадцати. Ради бога не сделай глупость не выйди на станцию в этот час. Ради бога, слышишь, прошу тебя. Важнейшее замечание: Если я не приеду завтра (т.-е. во Вторник) к полуночи, то ради Христа умоляю тебя не отчаявайся и не подумай что я опять проиграл. Не будет этого и не может быть. А если случится, что опоздаю то каким нибудь образом был задержан в дороге. Мало-ли случаев, мало-ли задержек? Последнее: Вероятно я [буду] приеду голодный, потому что, кажется, не хватит денег для обедов в дороге. И потому прошу приготовить кусочек чего нибудь (ну хоть чего нибудь) к моему приезду. И если ты вполне христианка, голубчик Аня, то не забудь приготовить к моему приезду пакет папиросок, потому что у меня наверно ничего не будет курить. Я и теперь весь измок и дождь все льет, а зонтика нет. Плохо если не обсохну к отъезду. До свидания, до скорого. Обнимаю тебя твой Ф. Достоевский.