Глава 7 Сеня

Маршрутка подкатила к остановке так резко, что лужа у бордюра всплеснула и забрызгала их кроссовки. Фрост шагнул первым, Сеня за ним, держа ремень сумки обеими руками, чтобы не дрожали пальцы. В салоне было душно и пахло чем-то сладким, вроде растворимого кофе из пластикового стаканчика. Стекла запотели, по ним медленно ползли капли.

Маршрутка дернулась и тронулась с места. Сеня почти сразу зацепилась взглядом за табличку над водителем: «Трудовой — Новомосковск». С мамой они дважды ездили по этому маршруту — забрать посылку на почте и оформить в сберкассе новый счет для отцовских выплат. Они тогда чинно устроились на дальних сиденьях и смотрели в окно. А теперь Сеня стоит в проходе, прижавшись к Фросту, где-то между Трудовым и Новомосковском, а мама думает, что дочка прилежно пишет конспект по биологии. Жуть.

Маршрутка подпрыгнула на яме, Сеня пошатнулась. И еще сильнее вжалась во Фроста. Он не отодвинулся, только подбородок вздернул повыше. Наверное, это Сенины волосы щекотали ему нос. Фрост извернулся и достал из кармана телефон. Экран в его руках вспыхивал, гас, снова вспыхивал. Пальцы забегали, набирая сообщения. Сеня скосила глаза и успела выхватить из переписки: «через полчаса...», «на месте», «один будешь?». Она моргнула и отвернулась. Нечего подглядывать, все равно ничего толком не видно.

— А мы на какой остановке выходим? — спросила Сеня, когда маршрутка выехала за пределы Трудового и понеслась по дороге мимо бесконечной промзоны.

Фрост перестал стучать пальцем по телефону.

— До автовокзала, — коротко сказал он. — И там еще минут пятнадцать пешком. — Задумался. — Успеваем, короче...

— А мы надолго туда? — Сеня сама не знала, что хочет узнать, но и молчать вот так, дыша друг другу в шею, было неловко.

Фрост дернул уголком рта:

— Не, в полчаса уложимся, не переживай. Мне надо деньги с интернет-счета обналичить. Меняла проверенный ждет, ему самому тянуть неинтересно.

От всех этих взрослых слов Сене легче не стало. Слово «меняла» вообще казалось из другой жизни — как будто она случайно провалилась в криминальный сериал, который мама тайком смотрит по вечерам, чтобы отец не услышал. В сериале менялы обычно заканчивают в подворотне с ножом в боку. Или того хуже.

Сеня с усилием оторвала руку от поручня и засунула ее в карман. Там сразу стало тепло и липко. Ладони вспотели. Сеня сжала в кулаке телефон. Хотелось написать Гере хоть что-нибудь в стиле: «Представляешь, я еду в другой город с мальчиком, о котором ты даже не знаешь». Но как только она представила, как Гера на том конце провода закатывает глаза и спрашивает: «Про тычинки все-таки стоит поговорить, да?», идея отпала сама собой.

Снаружи уже начался Новомосковск и потянулись одинаковые серые коробки пятиэтажек, потом начались гаражи, ржавые, с облупленными номерами, редкие деревья, заправка. Мелкий дождь моросил так ровно, будто кто-то включил его в розетку и забыл выключить. Сеня представила маму на кухне: наверняка уже вымыла картошку и принялась ее чистить к ужину, а может, вытирает руки о кухонное полотенце, бросает взгляд на часы. До того момента, как она начнет вызванивать Сеню, еще не меньше часа. Этого времени им должно хватить. Должно. Маршрутка затормозила у остановки «Хозмаг». Следующей должен был быть автовокзал. Фрост нервно сглотнул, только кадык дернулся, Сеня разглядела тонкие темные волоски на его горле, — наверное, он еще не начал толком бриться. Стало еще жарче.

— Ты волнуешься? — спросила она, чтобы не молчать.

Фрост дернул плечом:

— Норм. Просто не люблю опаздывать.

Но выглядел он испуганно, даже волосы прилипли к вспотевшему лбу. От этого внутри живота у Сени что-то закрутило, но это была не тошнота, а смесь страха и пугающей радости. Как перед экзаменом, на который ты выучил только половину билетов, но все равно идешь — вдруг повезет. Наверное, так и выглядит взрослая жизнь: ты садишься в автобус и едешь в другой город навстречу незнакомому человеку, который придет с пакетом денег. И никто не проверяет, подписан ли у тебя дневник. Маршрутка наконец затормозила у автостанции. Людская масса, в которую успели собраться пассажиры, двинулась к выходу. Фрост вместе с ними, а Сеня за ним.

На улице пахло сыростью и бензином. Автостанция была такой же, как все, которые Сеня успела повидать, потемневший от времени павильон, киоск с надписью «ПРЕССА», за стеклом выцветшие газеты, женщина в фирменной жилетке курила у мусорки. Небо висело низко, как крышка кастрюли, из которой вот-вот убежит молоко. Фрост уверенно двинулся к переходу. Сеня поспешила за ним, стараясь не отставать.

— А он... — начала она, но тут Фрост поднял руку. Телефон в ладони снова зажегся.

— Уже здесь, — сказал, коротко глянув на экран. — Идем.

Они свернули с главной улицы в переулок с неровным асфальтом. Здесь было тихо. По заборам стекала вода, в одной из луж отражалась перевернутая вывеска «АВТОЗАПЧАСТИ». Сеня шла, считая шаги: десять... двадцать... тридцать... На сороковом из-за угла вышел парень в черной спортивной куртке с тремя кривыми полосками.

Он был ниже, чем Сеня себе представляла, и моложе. Куртка короткая, не по сезону — тонкая, зато под горлом застегнута до конца молнии. На голове — кепка с нечитаемым логотипом. В руках — желтый пакет-майка. Не чемодан с нарисованным долларом, не черный портфель, не чемодан на колесиках. Обычный пакет. И от этого стало совсем страшно.

— Фрост? — спросил он, закуривая на ходу.

— Я, — ответил тот; голос прозвучал чужим: ниже, суше.

Мужчина перевел взгляд на Сеню:

— А это?

— Одноклассница. Просто со мной. Она не в теме.

Слово «не в теме» ударило Сене куда-то в грудь. Хотелось тут же возразить, что, вообще-то, она в теме, еще как, но язык прилип к пересохшему нёбу. Она только кивнула, как будто подтверждая: да, одноклассница, мебель, не обращайте внимания. Меняла фыркнул, но вроде бы успокоился.

— Ладно. Деньги тебе крупняком принес, норм? — спросил он.

Фрост кивнул. Они говорили еще что-то, но Сеня половины не разобрала — слова слипались в одно вязкое мычание. Наконец меняла сунул руку в пакет и достал сверток, перетянутый резинкой. Пачка была не как в кино, аккуратно упакованная, а пухлая и кривая, с помятыми уголками. Но денег в ней было много. И Сеня ясно поняла, что речь идет не о каком-то выдуманном счете в несуществующем интернете, а о настоящих деньгах, которыми можно купить половину торгового центра, на задворках которого они ошиваются.

— Считай. — Меняла показательно отвернулся.

Фрост спокойно разорвал резинку, принялся перебирать мятые уголки купюр. Пальцы у него дрожали совсем чуть-чуть, почти незаметно. Только Сеня, кажется, видела это.

— Все сходится, — наконец сказал Фрост. — Спасибо.

Меняла кивнул, спрятал желтый пакет под мышку.

— Смотри, пацан, — сказал он на прощание. — Я такие суммы с полпинка не выдаю, в следующий раз с тебя причитается.

Фрост ничего не ответил. Меняла исчез за углом так же тихо, как появился.

— Пошли отсюда, — сказал Фрост и первым шагнул в сторону главной улицы.

Сеня послушно сделала шаг, другой. Внутри все звенело, как после громкого хлопка. Она представляла, как за углом их уже ждут менты, как они подходят, просят открыть сверток, вызывают родителей. Мама с бледным лицом, папа мрачный, Гера в Москве закатывает глаза и крутит у виска пальцем.

— Ты, может, уберешь их подальше, а? — спросила Сеня, догоняя Фроста у того самого угла, за которым не оказалось ментов.

Пачку денег Фрост нес просто в руке, даже в карман не засунул. На побледневшем лице особенно ярко горели воспаленные точки угрей.

— Да, сейчас в рюкзак кину, — кивнул Фрост и засуетился. — Давай только пожрать зайдем, а то я сейчас от голода блевану...

Когда деньги исчезли во внутренностях сумки, дышать стало чуть легче.

— Я не голодная, — отмахнулась Сеня, хотя желудок уже сводило.

Они вышли обратно к шумной улице. Машины шипели по лужам, кто-то ругался у остановки, трое подростков в одинаковых пуховиках жались под козырьком киоска. На углу, через дорогу, светились оранжевые буквы «ПИЦЦА». За большими окнами теснились пластиковые столики — зеленые и желтые, как в летнем кафе. Только лето давно кончилось.

— Мы быстро, — пообещал Фрост.

Сеня сглотнула.

— Я правда не хочу, — повторила она. — И домой уже пора.

Фрост резко остановился.

— Сеня... — сказал он тихо. — Если мы сейчас просто поедем обратно, ты будешь про меня всякие гадости думать.

Он говорил спокойно, почти буднично, но взгляд у него был такой, будто он стоит не на тротуаре, а на краю крыши.

— Я и так думаю, — вырвалось у Сени, прежде чем она успела прикусить язык.

Фрост коротко усмехнулся, но без обиды.

— Тем более, — сказал он. — Пятнадцать минут посидим, поедим, и я тебе все объясню. Ну или почти все.

Он кивнул в сторону двери с облезлой наклейкой «Добро пожаловать». Оттуда тянуло расплавленным сыром, копченой колбасой, томатным соусом. Сеня стояла, чувствуя, как холодный воздух задувает под куртку, а подмокшие штанины брюк прилипают к ногам. Если она сейчас откажется, все это приключение — автобус, переулок, меняла, сверток с деньгами — закончится. И придется возвращаться домой, не глядя на Фроста, потому что он на нее точно больше не посмотрит. Кто вообще смотрит на трусих и мамочкиных нытиков?

— Ладно, — сказала Сеня, не узнавая собственного голоса. — Только быстро.

— Быстро, — согласился Фрост.

Он толкнул дверь, и та послушно распахнулась. Теплый воздух ударил в лицо. Сеня вдохнула запах расплавленного сыра и шагнула следом. Внутри оказалось теплее, чем нужно. Тепло стояло неуютное, кухонное, как от дешевого обогревателя, который включили слишком рано, и теперь никто не знает, как его правильно выключить. Сеня стояла чуть позади Фроста, пока он выбирал столик, и чувствовала, что с ее ботинок натекает грязная вода.

Фрост ткнул подбородком в сторону углового столика — пластикового, желтого, с царапинами по краю. Они сели друг против друга. Сеня сразу убрала руки под стол, чтобы не было видно, что она расковыряла ноготь большого пальца до крови.

— Пиццу какую будешь? — спросил Фрост.

— Все равно.

Фрост хмыкнул и выбрал пеперони. Это слово в потрепанном зале пиццерии прозвучало так неуместно, что Сеня поежилась. Они будто делали тут что-то неположенное. Например, ели еду из другого мира. Но тетечка официантка с уставшим лицом просто записала в заказ пиццу и две колы.

Рюкзак Фрост поставил рядом, но сверток внутри, казалось, все равно присутствует в воздухе — тяжелый, раздувающий пространство. Сеня ловила себя на том, что постоянно косится на молнию. Вдруг она расстегнется сама? Вдруг кто-то это заметит? Пока Сеня нервно озиралась, тетечка официантка вернулась с пиццей на большом металлическом подносе. Сыр блестел как пластиковый, пеперони оказалась чересчур жирной, куски лежали неровно.

Фрост взял первый ломтик и сразу откусил. Сеня попыталась сделать так же, но сыр растянулся, прилип к пальцам. Клокотание внутри — страх, возбуждение, остатки дождливого озноба — отдавало куда-то в живот, и кусок не пролезал в горло.

— Ешь, пожалуйста, — попросил Фрост.

Сеня попыталась. Пицца была теплая, но вкус почти не чувствовался. Все мешало — запахи, шум, мысли. И то, что Фрост смотрел не на Сеню, а куда-то вбок, будто решил, что теперь он должен быть с ней максимально отстраненным. Считай, неживым.

Сеня выдержала три укуса.

— Фрост... — позвала она тихо. — Объясни, что это было. А то у меня сейчас голова лопнет.

Он скомкал салфетку.

— Мне нужно обновить комп, — начал он.

Сеня моргнула. Она ждала чего угодно: «меня шантажируют», «на меня вышли какие-то мужики», «папе нужно лечение». Но — комп. Что за слово такое детское, что за причина такая глупая? Сеня заткнула себе рот еще одним куском пиццы, чтобы не сбить Фроста, тот подался вперед, локтями на стол, и продолжил:

— Я гамаю в игруху одну. У нас гильдия, мы все по красоте делаем. И скоро надо будет закрыть новый рейд. На время. И там... ну... требования. Железо должно тянуть без лагов, иначе всю группу подведу. Они уже намекали, что, если не обновлюсь, — найдут замену.

Он говорил быстро, глядя в окно, будто боялся, что, если посмотрит на Сеню, мысль убежит.

— А если не заменят, но всех подведу, то еще хуже... — Он запнулся. — Ну, короче. Там можно очень хорошо подняться. Спонсоры — крупные ребята.

Сеня в жизни бы не поверила, что в какой-то игрушке на компе можно выиграть настоящие деньги. Но спорить не решилась. Слишком уж серьезно Фрост хмурился, слишком напряженно сминал в пальцах еще одну салфетку.

— Что, там прямо большие деньги дают? — осторожно спросила Сеня.

Фрост отодвинул от себя стакан с колой. Качнулась трубочка, стукнули друг о друга кусочки льда.

— Раз в пять больше, чем я сегодня обменял. Нам хватит, короче.

— Нам?

— Мне и папе, — ответил Фрост. — Хватит, чтобы уехать. Подальше. Снять что-то нормальное. Папу устроить. Себя устроить.

Сеня сглотнула. Горло стало узким, будто его перетянули ниткой.

— А я не знала, что ты уехать хочешь.

Фрост пожал плечами:

— Ну а что мне здесь тухнуть? В Трудовом. В лесничестве своем папа не протянет долго. Он кашляет уже ночами. И ему все равно, а мне... Мне, если честно, тошно тут так, что я лучше сдохну, чем останусь.

— Ну можно же просто на бюджет поступить и уехать. — Сеня запнулась. — Зачем так сложно?

Фрост фыркнул.

— А папу я в общагу к себе заберу, по-твоему? — сказал он. — Короче, мне до весны надо нормально так денег заработать. Я уже неплохо скопил, а тут комп накрылся... Ну ничего, чтобы продать что-то ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное.

Он вымученно улыбнулся и взял еще один кусок застывшей пиццы. Сеня чувствовала, как ее сердце застучало где-то слишком высоко. Под ложечкой — будто там маленькая мышка копошится. Сеня хотелось сказать что-то значительное. Что она тоже кого-то спасла бы, если бы могла. Или что она верит, что у Фроста все получится. Или что у нее самой есть реальный план, как вырваться из Трудового и поселиться рядом с Герой. Да, точно, можно было бы рассказать про Геру. Но в горле собрались слова, похожие на горячие пузырьки — не выпустить и не проглотить.

— А твоя мама... — начала Сеня и сразу пожалела. — Она... где?

Фрост застыл. Сейчас встанет, поняла Сеня. Выбежит из кафешки, прыгнет в маршрутку, а она останется здесь, расплачиваться за пиццу и собственную тупость.

— Прости, — забормотала она. — Просто... ты же сказал, что вам нужно уехать. И... я подумала...

Фрост потер ладонью глаза.

— Она в тюрьме.

Сеня почувствовала, как горячая волна поднимается от грудной клетки к горлу. И она боялась, что если вдохнет слишком глубоко, то всхлипнет. Или скажет что-то жалкое.

— На заводе была растрата. Большая. Чужая. Маму подставили. Или... я не знаю. Может, она подписала что-то не глядя. Она могла. Ее тогда... — Он поморщился. — Короче. Ее посадили.

Сеня кивнула. Пылали щеки, хотелось на воздух и ничего больше не слышать, но Фрост продолжил, будто уже не мог остановиться:

— Папа пытался ее вытянуть. Но у нас нет таких денег. А без денег — хрен тебе, а не суд нормальный. Там быстренько все порешали. Нашли виноватую, короче. Мама... — Он сжал кулаки. — Она там уже третий год.

Нужно было пересесть к нему ближе. Дотронуться хотя бы до рукава. Сказать: мне ужасно-ужасно-ужасно-жаль. Это ужасно несправедливо. Это так хреново, что не должно было с тобой произойти. С тобой, с твоим папой, с мамой твоей. Это ужасный отстой. Но она не знала, как говорить такие вещи. И вообще имеет ли она на них право.

— Фрост... — сказала она все-таки. — Я... правда... Это пиздец.

Он хмыкнул и сразу как-то ожил, даже плечи расправил.

— Да, пиздец. Это ты правильно сказала.

— Я никому не скажу, — пообещала Сеня.

— Все и так в курсе. — Фрост отмахнулся. — Думаешь, почему они все меня так ненавидят? Потому что у меня мама воровка. — И, не дожидаясь, пока Сеня начнет его переубеждать, вцепился зубами в пиццу.

Они доедали молча. Пластиковые столики чуть дребезжали, когда кто-то проходил мимо. За окном включились желтые фонари, будто весь мир расплавился вместе с сыром. Сеня чувствовала себя странно: ее будто обмотали горячим полотенцем. И теперь она боялась пошевелиться, чтобы эта уютная тяжесть не начала остывать. Фрост достал из стакана кусочек льда и начал обводить им тарелку и поднос, салфетницу и вилку, а когда лед почти растаял, то осторожно очертил Сенину руку — каждый палец и ладонь до самого запястья. Кожу от холодка немного морозило, но не сильно, словно это не лед, а тонкая струйка воздуха. Сеня не могла пошевелиться. Рука лежала на столе будто не ее — нечувствительная, живая только там, где касался лед. А внутри все сжалось, как будто кто-то распахнул форточку в морозную ночь — холодно и страшно и так хорошо, что не хватает дыхания.

Сеня подняла глаза на Фроста. Он смотрел не на нее, а на свою собственную руку, как будто проверял, точно ли вырисовывает контур. И от этого чувствование в Сене стало только сильнее — захотелось коснуться в ответ, накрыть ладонь Фроста своей, сказать что-нибудь неуместно важное. Но Сеня не могла даже сглотнуть. Ее собственная ладонь казалась огромной и чужой. Лед скользнул с его пальцев и растекся по столику, оставив мокрое пятно.

— Вас рассчитать? — спросила тетечка официантка.

Они вздрогнули оба. Сеня отдернула руку так быстро, будто обожглась кипятком, сама не понимая — от смущения ли, от испуга, от того ли, что еще секунда — и она бы точно сделала что-то глупое. Фрост коротко кивнул, полез в рюкзак, нашарил деньги, протянул официантке. Та кивнула и исчезла, звякнув мелочью у кассы.

— Пошли? — спросил Фрост.

Сеня кивнула. Ноги были ватные, как после долгой физры, но она встала. Фрост перекинул рюкзак через плечо и слегка дотронулся до ее руки. Просто чтобы вывести из-за столика. Но его пальцы не разомкнулись. Сеня тоже не убрала руку.

Так и вышли: как будто это было само собой — держать пальцы, сомкнутые с пальцами. Тепло от ладони Фроста раскатывалось по всему предплечью, поднималось к шее. Сеня старалась идти ровно, но ноги все равно запинались. На улице стало прохладнее. Мимо проезжали машины, покачивались фонари. Они шли вдоль дороги молча, и только в ладонях пульсировал жар. Когда подъехала маршрутка до Трудового, Сеня ощутила, как внутри что-то лопается — будто маленький волдырь вскрылся от трения. Фрост медленно разжал пальцы — сначала один, потом другой, так, будто освобождал ее руку из теплого плена. На секунду их ладони еще держались вместе, только кончиками пальцев; Сеня пошевелила ими, и Фрост понял. Сжал ее руку еще сильнее, даже суставчики хрустнули. Словно решился. И Сеня была не против. Фрост

Фрост упрямо смотрел в окно. Там проползали одинаковые темные дома, редкие фонари и встречные смазанные машины. Фрост старался не смотреть на их руки. На то, как Сенин большой палец лежит поверх его. Слушал, как еле-еле шуршит по сиденью ее плащ. Он все время ждал, что Сеня одумается и уберет ладонь, выдернет пальцы, оботрет их о штанину с отвращением. Но Сеня не убирала. Только иногда слегка поглаживала его пальцами, будто убеждалась, что это правда. Когда объявили ее остановку, она дернулась первая.

— Мне здесь, — сказала, словно извиняясь.

Рука разжалась, и сразу стало холодно. Рюкзак с деньгами глухо приложился к поручню. Сеня спустилась по ступенькам, оглянулась через плечо. Фонарь над остановкой делал ее лицо контрастным. Сеня подняла руку, помахала ему. Кажется, она улыбалась. Фрост тоже махнул. Криво, неуверенно. Ладонь показалась тяжелой. Он отчетливо понял, что теперь знает про Сеню больше, чем раньше: какая у нее ладонь, например, теплая, чуть влажная от волнения; как под кожей двигаются кости, когда она сжимает пальцы. Дверь маршрутки хлопнула, Сеня растворилась в темноте. Маршрутка поехала дальше, в ту сторону, где Лесная, дом, сторожка, отец, ружье и вся та жизнь, в которую Фросту не очень-то хотелось возвращаться.

Он натянул капюшон куртки, закрыл глаза. Сердце билось не в груди, а почти в горле. Фрост попробовал вспомнить, как вообще получилось, что он взял Сеню за руку. Попробовал, но не смог. Как-то все само получилось. Вот они сидят за липким столом, вот он достает ледышку из стакана и водит ею, как маленьким липким корабликом. Он просто увидел Сенины пальцы на столе — длинные, тонкие, с обкусанным ногтем на большом, а дальше как по наитию.

Выходит, что за сегодня он сделал две крутые вещи: обналичил деньги у живого менялы и дотронулся до Сени так, будто имеет на это право. И то и другое еще утром казалось невозможным.

На Лесной Фрост вышел последним. Улица встретила его влажным воздухом и знакомым запахом сырой земли. Возле подъезда кто-то курил — тонкий столбик дыма быстро расползался в темноте, но людей не было видно. Только окурок тлел у мусорного бака.

Фрост на секунду задержался. В кухонном окне горел свет, значит папа уже дома. У соседей тоже уже развернулась вечерняя жизнь, кто-то небось жарит котлеты, кто-то ругается из-за уроков, кто-то смотрит новости. Нормальная такая жизненная рутина, без сбоев, не так, как у некоторых. Фрост толкнул дверь подъезда плечом. Лампочка под потолком мигала, но горела, слабая, болезненно-желтоватая. Пахло сыростью, кошачьей мочой и супом, ими всегда здесь пахло, хотя на первом этаже обе квартиры пустовали.

Поднимаясь по лестнице, Фрост ощупал рюкзак за спиной. Ремень впивался в плечо — неприятно, но успокаивающе. Деньги были здесь. Настоящие. Ему хотелось прижать рюкзак к себе покрепче, чтобы тот точно никуда не делся. Дверь их квартиры была приоткрыта — на толщину цепочки. Фрост постучал костяшками пальцев:

— Пап, это я!

Цепочка звякнула, дверь открылась шире. Отец выглянул на секунду, разулыбался, махнул рукой — мол, привет, давай тут сам — и скрылся в темноте коридора. На кухне горел свет и попахивало жареной картошкой. Фрост нагнулся, чтобы развязать шнурки, и заметил белый прямоугольник, наполовину задвинутый на полку для обуви. Извещение.

Он взял его, развернул. В глаза сразу ударили жирные буквы: «Уведомление о поступлении заказной корреспонденции». Поле «Кому» было заполнено его именем и фамилией. Ниже — номер отделения, срок хранения, подпись, штампы. Внутри екнуло и расползлось мурашками. Фрост перечитал строчки, смысл никак не хотел докручиваться. Письмо. Заказное. На его имя. Кто вообще может. Ответ напрашивался сам. Если уж мама и решит когда-нибудь ему написать, то точно не в какой-нибудь обычный день. Не после скучной математики и парочки ленивых пинков от Почиты на перемене. А вот так — когда он возвращается с чужого города с рюкзаком, набитым деньгами, и с горячей памятью Сениной руки в своей. Фрост поднялся, прислушался к квартире. Из папиной комнаты доносился бубнеж телевизора, сам папа громыхал тарелками на кухне. Фрост спрятал извещение в карман джинсов, даже не снимая куртки. Развязывать шнурки передумал.

— Я на почту! — крикнул он в кухонный дверной проем. — Мне там пришло что-то.

— Ага, я извещение забрал. — Папа выглянул в коридор. — Только почта до шести, если что.

— Успею.

Часы на стене показывали половину шестого. Если бегом, можно и правда успеть.

— Может, завтра уже? Картошка остынет, — вяло попытался спорить папа, но Фрост уже не слушал.

Мелкий дождь на улице все так же сыпал крошкой, вроде бы просто водяная взвесь, но через десять минут промокаешь до нитки. Асфальт блестел, фонари вытягивали длинные желтые полосы на лужах. Фрост бежал, сбивая дыхание, чувствуя, как рюкзак подпрыгивает, больно стучится о поясницу. Он не думал про деньги. Не думал про Сеню. Все внутри сжалось в одну точку: письмо. Почта с облупившейся вывеской и косым пандусом ждала сразу за перекрестком у остановки. Под ее окнами плющились две грязные клумбы с остатками пожухлых бархатцев.

Фрост на ходу вытер ладонью лицо, смахнул дождевую пыль. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Он уже собирался заскочить внутрь, но на ступеньках замедлил шаг. У входа стояла старушка в тапочках.

Тапочки были домашние, с раздавленными пятками и заломами по бокам. Фрост уставился на них. На голых щиколотках кожа у старушки была серой, с проступающими синюшными венами. Поверх ситцевого халата была накинута засаленная кофта — тонкая, на одну пуговицу, она явно не спасала от сырости. Платок съехал набок, седые волосы торчали в разные стороны.

Старушка смотрела мимо Фроста. Губы беззвучно шевелились, она шептала себе под нос. И лицо было какое-то виноватое, растерянное даже, как у ребенка, которого забыли на продленке. Можно было пройти мимо. Проскользнуть в дверь отделения и закрыть за собой тяжелую дверь. Сказать себе, что это все не его дело. Что у него своих проблем хватает. Подумаешь, незнакомая сумасшедшая бабка. Но Фрост все равно замедлил шаг. Потому что совсем уж незнакомой старушка не была. Она наконец сфокусировала взгляд водянистых глаз на Фроста. Округлила темный провал рта.

— Федька, ты?

Фрост дернулся. Летом, когда ему было семь или восемь, он носил дурацкие шорты с утенком на заднем кармане, а мама заставляла его надевать панамку. Старушка тогда водила на детскую площадку угловатую Лильку Ахмедову, у той еще не было вечных корявых стрелок на глазах и злого прищура. Да и сама старушка была тогда покрепче, с ярко-белыми зубными протезами, над которыми все ребята смеялись, а Фросту было не по себе. Старушка тем временем прищурилась, пытаясь навести резкость.

— А Рая как? — спросила она. — Мамка твоя. Рая Морозова, как она? — Запнулась и вдруг улыбнулась. — Красивая женщина. Давно ее не видела.

Фрост ощутил, как под ногами будто чуть поехал ступенчатый бетон. Я тоже давно ее не видел — хотел ответить он, но не стал. Фрост нашел Лилькин контакт в аське не сразу — пришлось вспоминать, под каким ником она сидела. Вроде что-то с цифрами в конце, черные сердечки в статусе, вечно мигающий зеленый цвет. Нашел. Пальцы сами набрали корявое: «твоя бабушка на почте стоит в Лебяжьем, вроде заблудилась. приходи или напиши че делать». Сообщение отправилось, залипло в серой галочке. Он даже не знал, онлайн она или давно забила на аську. Но другого способа не было. Бабушка Лильки стояла у дверей почты, ощупывала их покрасневшей от стылости рукой. Серая кофта, тапочки, голые щиколотки. Фросту аж самому стало холодно.

— Давайте зайдем, — решился он и открыл ей дверь. — Лиля за вами скоро придет.

Старушка оглянулась на Фроста, словно первый раз его увидела:

— Ты... Федька, да? Морозов. Я тебя маленьким помню.

Он кивнул. Ему стало неудобно. Старушка смотрела так, будто видит его насквозь, помнит что-то, чего он сам о себе давно забыл. Внутри почти не было очереди: пара бабок у окна, какой-то мужик заполнял квитанцию, тяжело выводя каждую цифру. Фрост усадил Лилькину бабушку на стул у стены:

— Вам на почту-то надо было?

— Я не знаю... — Старушка заморгала, куснула сухую губу. — Я думала... письмо... или...

Фрост поморщился. Вышла из дому, а пришла, куда ноги донесли. От жалости стало почти невыносимо, и что делать, непонятно. У дверей стоял аппарат с горячей ерундой. Химозный кофе и отвратительный чай. Но Фрост все равно сунул мелочь, дождался, пока в ладонь выползет стакан и наполнится горячей гадостью с запахом бергамота. Обернул горячий стаканчик двумя салфетками и протянул старушке:

— Возьмите, согрейтесь.

— Спасибо, миленький, — прошамкала она.

Фрост растерянно потоптался около нее. В груди что-то пульсировало — то ли остаток утренней радости, то ли предчувствие, что сейчас все пойдет наперекосяк. Проверил телефон. Лилька прочитала сообщение и успела настрочить стремительное: никуда ее не отпускай, я скоро. Ехать ей было две остановки, как раз чтобы Фрост успел получить письмо. Тетка за кассой долго изучала извещение, потом долго копалась в ворохе корреспонденции. Наконец выдала Фросту ведомость. Все молча. Фрост расписался в двух местах, стараясь, чтобы ручка не дрожала в пальцах. Конверт был плотный, с красной полосой сбоку, от него воняло тревогой. Фрост покосился на бабушку Лильки, та чинно попивала чай, отошел в угол, порвал край конверта. Бумага внутри была сероватая. Он прочитал первую строчку — ничего особенного. Прочитал вторую. «Адресат ценной посылки с описью выбыл. Морозова Раиса Николаевна переведена в исправительную колонию № 7 по Калужской области. Посылка подлежит возврату отправителю...» Слова скакали, теряли смысл. Он перечитал еще раз. Значит, все это время мама получала его посылки. Все эти пачки чая и тюбики с кремом. Получала, но ни разу не отправила даже пары строчек в ответ. И единственное письмо, которое Фрост заслужил, — это официальное извещение о переводе в другую колонию?

Он чувствовал, как злость поднимается под кожу. Тупая и тяжелая как камень. Злость эта всегда была где-то внутри, ей только нужен был повод выползти наружу. Фрост сжал бумагу так сильно, что она порвалась.

Фрост еще раз оглянулся на бабушку Лильки, та допила чай и теперь внимательно рассматривала донышко стаканчика. Аська мигнула бледным окошком.

LILIYA00: пять минут.

Фрост разгладил и аккуратно сложил письмо, засунул обратно в конверт и убрал в рюкзак. Надо было подождать Лильку. Надо было передать ее бабушку до выхода из рук в руки, чтобы та не ушла куда-то в темноту. Надо было выглядеть взрослым. Дождаться, когда окажется в лесной сырости позади сторожки. Он, парочка банок и холодное ружье в руках. И на хрен весь этот день.

Лилька появилась в отделении, будто ее вытолкнуло к ним из мокрого воздуха улицы. Волосы у Лильки собраны в торопливый хвост, и тонкие черные прядки намокли, прилипли к вискам. Она пробежалась взглядом по залу и ринулась в угол, где ее бабушка игралась со стаканчиком.

— Баб... — Голос сорвался. Она нависла над бабушкой, начала ее ощупывать. — Ты чего? Ты как сюда дошла одна?

Бабушка блаженно улыбалась:

— Письмо... думала, письмо пришло. Ну... от Славы... или от... — Она уронила взгляд, будто сама забыла, кто такой Слава.

Лилька выдохнула — так, что плечи у нее опали и все тело на секунду стало маленьким, подростковым.

— Баб, ну зачем ты одна ходишь? Я же сказала, подожди меня дома. Там чайник выкипел почти... он же старый, ты опять его включала?

Бабушка не ответила. Крутила в пальцах стаканчик, смотрела куда-то мимо. Лилька дернула ее за рукав кофточки и наконец заметила Фроста. Тот поспешно убрал конверт в карман куртки. И руки туда же засунул, всегда непонятно, куда девать руки, хорошо, что карманы придумали. От идиотских мыслей становилось чуть менее неловко, но не сильно.

— У нее иногда бывает... — Лилька медленно выпрямилась, глядя на Фроста настороженно. — Ты ее прям тут нашел?

Фрост кивнул.

— Она снаружи была. Возле дверей стояла. В тапках.

Нужно было сразу уйти, но ноги вросли в пол. Тетка за кассой уже начала собираться и поглядывала на них с раздражением, скоро попросит покинуть помещение. Скорей бы. Лилька потупилась. Тушь у нее размазалась, глаза опухли, как от слез. Но представить, что готка-королева Лилька Ахмедова ревет на бегу, было почти так же сложно, как найти сейчас подходящие слова.

— Спасибо. — Лилька переступила с ноги на ногу. — Спасибо, что не прошел мимо. Она бы там воспаление легких подхватила...

Она оглянулась на бабушку. Та царапала стаканчик ногтем, будто надеялась, что там еще что-то осталось.

— Я ей чая взял, чтобы согрелась, — выдавил из себя Фрост.

— Ага, и за чай тоже спасибо, — тихо сказала Лилька. — Ты бы видел, что она иногда вытворяет. Бывает, что в соседний подъезд заходит и думает, что дома. Или на остановке стоит часами. Я уже не знаю, что с этим делать.

Она говорила сбивчиво и растерянно, совсем не так, как цедила едкие шуточки на переменах. Ни тебе цепкости, ни тебе яркости. Ничего, за что так ценили Лильку бэшники. Можно было бы начать злорадствовать, но Фросту стало ее жалко. Жгуче и неожиданно, так что Фрост тут же на себя разозлился. На письмо в кармане. На свой неожиданный прилив жалости, который казался унизительным. И на Лильку, что стояла пред ним, болезненно осматривая бабушку. Фрост кашлянул. Хотел ответить — нормально все. Сказать: «не за что» или «все в порядке». И свалить поскорее. Но внутри все уже надломилось. С той секунды, как он прочитал строчку: «Адресат выбыл». И поэтому он выбрал самый худший вариант.

— Да пожалуйста, — сказал он тихо, но твердо. — Если бы ты за бабкой своей нормально следила, не пришлось бы ее спасать.

Лилька подняла голову. Заплаканные глаза смотрели изумленно. По-собачьи, если собаку эту неожиданно пнули. Самое время было заткнуться, но Фроста уже понесло.

— Она же у тебя... того, — он кивнул на виски, — ну, поехавшая. За ней уход нужен. — И дальше, уже не думая: — Или ты ждешь просто, когда она сдохнет и квартирку перепишет? Чтоб по-быстрому все оформить?

Эта фраза повисла в воздухе липкая, кислая, как запах старого мармелада. И расползлась по помещению. Лилька моргнула. Раз. Еще раз. Нижняя губа дрогнула. Сейчас заплачет, понял Фрост с ужасом и ликованием. Но Лилька сдержалась. Сглотнула, сощурилась и стала похожей на себя обычную.

— Ты охренел?

Фрост хотел бы сказать «нет». Или: «Я не то имел в виду». Но язык будто прирос к нёбу. Лилька дернула плечом и даже ростом стала выше.

— Урод, — процедила она. — Просто урод, Морозов. Ты и был, и останешься. Думаешь, мы тебя чморим, потому что ты обоссался при всех? Херня. Просто ты урод. Родился таким, наверное. Или стал, когда мать по зонам пошла? Или когда отец спился? Ты сам как думаешь?

Она схватила бабушку под локоть. Рывком подняла на ноги:

— Идем, баб. Тут вон воняет от этого урода.

Бабушка поднялась. Ноги у нее чуть дрожали, но она улыбнулась Фросту все той же мягкой старушечьей улыбкой. Лилька потащила ее к выходу. Бабушка обернулась через плечо и помахала Фросту на прощание. Дверь хлопнула так, что с потолка отвалился шматок штукатурки.

— Вы мне тут похлопайте еще! — возмутилась тетка за кассой. — И вообще! Закрываю отделение! Время видели?

Фрост накинул капюшон и выбежал наружу. Слова Лильки стучали в ушах. Урод. Просто ты урод. Обоссался. При всех. Урод. Мамка по зонам. Отец спился. А ты урод. Урод. Урод.

Он не пошел домой. Даже не замедлил шага возле своего подъезда, будто это вовсе не его дом, а просто темная коробка среди таких же. Свет в кухне горел — папа, наверное, уже съел свою порцию картошки и обдумывал, а не решиться ли на вечерний кофе грубого помола, еще и мельницу можно разобрать потом. Обычно это его успокаивало. Но сегодня Фрост не хотел разговаривать. И не хотел, чтобы на него кто-то смотрел. Он свернул к лесу. Под ногами хлюпала грязь. Воздух был густой, пах осенней листвой и металлом. К сторожке Фрост дошел быстро, почти бегом. Дверь поддалась с привычным скрипом. Внутри было темно и тихо. Холодно — так, что пальцы моментально застыли. На столе стояла магнитола. Покосившаяся, с подклеенной крышкой кассетного отсека, со свежей царапиной, появившейся там, когда пружинка выскочила. Можно было схватить ружье, выбежать во двор и пальнуть хоть разок. Но злость внутри успела отяжелеть. От всего теперь было серо и тошно. Сегодня было тошно. Тошно стрелять, тошно расставлять банки, тошно вынюхивать, а не осел ли на куртку порох, а не запалит ли папа. Фрост зажег свет, сел на табурет, вытянул ноги. Дотянулся до коробки с кассетами и вытянул ту, где на обороте ручкой было выведено: «СПЛИН/лучшее». Ее когда-то записал отец, у них еще была нормальная жизнь, мама любила меланхоличные тексты, больше стихи, чем песня. Тогда Фросту от них становилось грустно и скучно, а теперь просто грустно. Но он иногда слушал кассету для того, чтобы убедиться, что прошлое вообще существовало.

Палец мягко утопил клавишу «PLAY». Щелчок, короткий хрип — и гитара развернула пространство так, что внутри сторожки стало светлее. И внутри Фроста тоже... Тишина в холодильнике, на дачу смылись родители. Она жует свой «Орбит без сахара» и вспоминает тех, о ком плакала, она жует свой «Орбит без сахара» и ненавидит тех, о ком... [8]

Голос Васильева хрипловатый, будто с него счищали наждачкой ржавчину. Фрост провел рукой по лицу. Горели глаза — от усталости. Или от злости, которая распирала ребра. Выстрелы бы помогли. Но он сам себе запретил. Если стрелять сейчас, в темноте, в таком состоянии, он только воздух раздолбит и уши потом будут болеть. Фрост закрыл глаза, прижался лбом к липкой клеенке на столе. Музыка постепенно вытесняла тяжесть дня; сообщения менялы, злые глаза Лильки, кусок штукатурки на полу почты и даже сухие фразы из письма — все это стало блекнуть. Когда на кассете начался следующий трек, тот самый, о проводах, которые гудят все о том же, в памяти остались только мягкие и теплые пальцы Сени и волосы, которые она нервно заправляла за ухо, пока они шагали от автостанции к подворотне торгового центра. Сеня могла тысячу раз послать к черту Фроста и его дурацкие тайны, но не послала. Могла уйти, но не ушла. Могла пристать с нравоучениями, сказать, что он урод, мать его — зэчка, а отец — алкаш. Но вместо этого она махала ему, стоя на остановке, и рука у нее была теплая, теперь Фрост это точно знал.

Он достал телефон, набрал ей строчку из песни. Просто так.

FROST(): девочка с глазами из самого чистого льда тает под огнем пулемета.

Ждал, что она тут же ответит: должен же растаять хоть кто-то.

И она ответила. Как будто ждала.

Sene4ka: должен же растаять хоть кто-то.

Фрост опустил голову. Ему почему-то стало жарко, как будто кто-то поставил рядом обогреватель. Хотя сторожка была ледяная.

FROST(): скоро рассвет, выхода нет

Sene4ka: ключ поверни, и полетели

FROST(): надо писать в чью-то тетрадь

Sene4ka: кровью, как в метрополитене

Фрост уставился в темноту за окном. Лес дышал — густо, медленно. Горькая волна внутри, та, что поднималась весь вечер, начала немного оседать. Он набрал:

FROST(): хочешь, я запишу тебе кассету? Со всяким годным, не Сплином единым =)

Он сразу же пожалел. Это прозвучало как-то по-стариковски, тупо, несовременно. Кому сейчас вообще нужны кассеты? Только ему. И может, папе. И таким же нищебродам, как они.

Но Сеня ответила без тени сомнения:

Sene4ka: Хочу! Очень. У меня даже плеер кассетный где-то был...

Фрост отклонился назад, уперся лопатками в стену. Доски были холодные, а лоб пылал.

FROST(): Договор, приедешь на следующее занятие, вручу.

Сеня поставила сердечко. И спящий смайлик.

Sene4ka: вот это сегодня денек! Уже рубит! Завтра увидимся!

Фрост улыбнулся. Сначала чуть, уголком рта. Потом шире, когда понял, что никто этого не видит. Он встал, вырубил магнитолу и свет в сторожке. Вышел на улицу.

Воздух был влажный, теплый для конца осени. Лес дышал — уже не страшно, а спокойно. Остужал раскаленное лицо, хотелось хватать холодный сырой воздух, широко раскрывая рот. Уже у подъезда Фрост понял, что его знобит. К ночи температура поднялась до тридцати девяти, папа носился с водочными компрессами и причитал. А Фрост покачивался на волнах жара и думал сквозь дремоту, что для первого трека на кассете нужен «Король и Шут», чтобы разбежаться и прыгнуть со скалы, пам-па-ра-парам.

Он, кажется, даже запел ее тихонько, потому что папа сел рядом, приложил холодную ладонь к его лбу и попросил:

— Ты меня, Федян, так не пугай, пожалуйста, спи.

И Фрост послушно заснул.

[8] Цитата из песни «Орбит без сахара» группы «Сплин», автор текста А. Васильев.