Глава 1 Сеня

Сеня складывала учебники в рюкзак. Один за другим. Чем старше класс, тем мрачнее обложки. Ромбы какие-то, суровые лица, острые треугольники.

Что там по расписанию? Две математики — тесты-тесты. Вот тебе вопрос, вот варианты ответа. Брось кости, считалочку детскую вспомни про эники-беники-ели-вареники. Потом обществознание. Что ты знаешь о правовом устройстве государства, где выпало родиться? Цензура запрещена. Народ — главный носитель суверенитета. Ага. А потом русский, с ним проще, к нему и готовиться не надо, просто прислушаться к чуйке на запятые и суффиксы, всегда прокатывало, и тут прокатит. Географию с биологией можно в расчет не брать, отсидеть, не вникая даже.

И все. День пройден. Не так уж и сложно на самом-то деле.

— Ты все копаешься?

Это мама вышла из кухни в коридор. Сеня представила, как мама трогает пальцем горячие еще бигуди, раздражается, что они остывают так медленно, и решает поторопить хоть что-нибудь, например Сеню.

— Собираюсь уже!

В рюкзаке два отделения. Одно — для книг, второе — для тетрадей. Для каждого предмета тетрадь своя. Математика — тонкая в клетку, русский — в линейку, тоже тонкая. Для обществознания толстая тетрадь на спиральке. Для остального — сборная из блоков. В один боковой карман — пенал, зарядка от телефона, в другой — бутылка с водой. Тонкий плеер с мотком наушников в кармашек с молнией. Все.

— Тридцать минут до звонка!

Мама уже стояла в дверях комнаты. Сеня оглянулась через плечо. На маме ночнушка и тапочки. Бигуди медленно остывали на голове.

— Почему вечером не собралась?

Ответить нечего. Вчера Сеня мучилась от неясной тревоги. Писала Гере, но та укатила на свиданку и все не отвечала и не отвечала. От этого неясная тревога Сени становилась только сильней. Да и было с чего тревожиться — из окна спальни виднелся школьный угол. Сеня старалась не смотреть на него, но смотрела. Кирпичная стена. Три этажа. Если высунуть голову из окна, то можно увидеть крыльцо и входные двери. Сеня трижды училась в таких школах, ничего примечательного. А вот восьмой класс она отходила в школу-бублик — выстроенные кругом корпуса, внутри крытое футбольное поле. Весь девятый класс пришлось ездить на муниципальном автобусе через пустыри в школу-тюрьму. Тюрьмой ее прозвали за узкие окна-бойницы, КПП с металлоискателем на входе и обязательные прогулки во время обеденной перемены. Остальные школы были почти идентичны.

Городки тоже походили друг на друга, как близнецы с парой родимых пятен и приобретенных инвалидностей, чтобы их можно было хоть как-то различать. То через центральную улицу тянулся прокисший ров, воняющий канализацией. То железнодорожные пути обрывались ржавой стрелкой прямо на школьном дворе. То вместо обещанного парка на площади возводили уродливую коробку ТЦ.

Если бы Сеню попросили написать гид по городам, где она успела пожить, то вся собранная опытным путем информация уместилась бы в одной фразе: ничего интересного, но спасибо, что спросили. Ну, может, еще: почтовое отделение обычно работает до пяти, продуктовый магазин — до девяти, на автобусной станции принимают оплату без сдачи.

— Ты домашку сделала?

Пока Сеня упаковывала в рюкзак контурные карты, мама напряженно топталась на пороге.

— Первый же день, какая домашка? — подумала Сеня и зачем-то повторила это вслух.

— Это у тебя первый! Нормальные люди уже две недели учатся...

Будто бы это Сеня затормозила с переездом. Сеня, а не мамина прошлая работа, косяк с билетами на службе отца и транспортная фирма, растерявшая их коробки.

— Я нагоню, — пообещала Сеня, оставляя оправдания при себе.

Маме и самой было лень препираться, да и бигуди уже остыли. Она осторожно пощупала их, быстро успокоилась и ушла в ванную, освобождая путь к двери. Сеня схватила плащ, скинула тапочки, перепрыгнула из них в ботинки. Ботинки были налиты приятной ликующей тяжестью. Сеня отвоевала их у мамы прошлой весной, но радость до сих пор не выветрилась.

— Какие-то они страшные.

— Мам, ты сказала, что я могу сама выбрать. Я выбрала.

— Девочки в таких не ходят.

— Мам, они из женского отдела, вот, смотри.

— Да что я, не вижу, что ли? Все равно грубые какие-то. Давай эти.

— Не хочу эти. У меня от каблуков ноги болят.

— Да что там за каблук... Зато стройнит.

— Мам, ты обещала.

— Да что за уродство, а? Может, тебя в мужском отделе одевать будем?

— Лида, а что ты против мужского отдела имеешь?

Это отец. Зашел на кухню, налил воды из чайника. Даже не посмотрел на них, но реплику произнес. Ее хватило.

— Ну, хочешь уродские, ходи в уродских. На вот деньги, покупай.

Плащ тоже стоило поменять, он стал узок в груди и плечах, расстегивался на самую неловкую пуговицу, стягивал живот поясом. Сеня даже выбрала новый — размером побольше и длинный. Как мешок, скажет мама и поморщится. А переезд и без того был нервным, и Сеня решила отложить войну за обновку до следующего раза. Пока и ботинок достаточно. Что есть, тому и радуйся, говорила бабушка, а маленькая Сеня все запомнила. В детстве она была прилежной.

Сеня вышла из подъезда, на улице пахло влажной, но прогретой листвой. В плаще тут же стало жарко. Сеня распахнула его, запустила руку в карман и вытащила телефон. Все утро тот был на беззвучном, чтобы ни единым писком не выдать поток сообщений от Геры. Она всегда писала во время завтрака. Сидела на своей идеальной кухоньке, в пяти минутах от Цветного бульвара, ковыряла поджаренным хлебом в яичнице и строчила двоюродной сестрице про вчерашнее свидание и сегодняшнее похмелье. Узнай об этом мама, сразу начала бы вопить.

Нет, не так, вопить бы она начала, как только увидела бы имя в оповещении ICQ. ГеRRRа. А не Лера, как было вписано в паспорте. Еще и тонна смайликов-цветочков в довесок.

— Лерой нашу бабушку звали, было бы вам известно, — процедила бы она. — Валерия Панкратовна. Но кому это теперь важно?..

Гере память о героической прабабке не помешала откреститься от имени и наскоро придумать себе другое.

ГеRRRа: Ну нравится мне так. Разве должно быть какое-то логическое объяснение? Нравится, и все.

У тебя что, так не бывает?

Сеня тогда не нашлась что ответить. Может, живи она в арендованной на свой страх и риск студии в пяти минутах от Цветного бульвара, право выбирать что-либо, включая то, как тебя должны называть, само собой стало бы ей даровано. Сообщений от Геры хватило на всю дорогу до школы.

ГеRRRа: Слушай, ну у меня вчера был просто фейл какой-то.

ГеRRRа: Я ему написала ради прикола, в общем-то.

Ну, там фотка была ничего, правда смазанная ужасно. Но описание какое-то дурное совершенно. Чет про ищу девушку под знаком тельца и девы, скорпионы и львы — мимо.

ГеRRRа: Я с таких всегда угораю. Спецом выхожу на контакт и бешу потом, утверждаю их веру, что львы — эгоистичные сучки.

Ряд смайликов, бьющихся головой о стену.

ГеRRRа: А он так быстренько мне, мол, не, я переписываться не люблю, давай встретимся там-то там-то. Ну, я чет подумала, а давай, чего я теряю? Ехать было пятнадцать минут.

Сеня обошла выбоину на тротуаре и очистила подошву ботинка о ее край: успела налипнуть мокрая листва.

ГеRRRа: Короче, приезжаю, а там он. Блин, я фотик не взяла прям зря. Такой индийский божок с третьим глазом на лбу.

Еще один смайлик — теперь с вываленным языком.

ГеRRRа: Нет, ты не врубилась, по ходу. У него реально третий глаз был на лбу нарисован. Блестками какими-то.

Сеня улыбнулась в ответ. Представила полутемный бар с высокими стульями, про такие обычно рассказывала Гера, а в нем божка с третьим глазом на лбу. И все это в жалких двух с половиной часах езды от Сени.

ГеRRRа: И я ему с ходу такая: очень приятно, Гера. Львица. Ты бы видела, как у него лицо вытянулось. Сидит, ресницами хлопает. Я думаю, все, баста, сейчас слезы польются сразу из трех глаз. А он собрался и выдал — Виталий, из того же блядского племени.

ГеRRRа: Короч, мы так накидались, что я сейчас еду из его долбаной глухомани. Из Ясенева! На кой ляд туда поперлась, не припомню уже.

ГеRRRа: Ладно, вру, припомню. Целуется и правда как бог. Но право слово, того не стоит.

ГеRRRа: Исповедовалась тебе, стало легче. Сама как?

Между Сеней и школой остался один только хилый палисадник — три березки и кусты. Сеня свернула с дорожки, оперлась спиной на ствол, быстро набрала:

Sene4ka: Учебный день. Школа новая. Стремно.

ГеRRRа: Не кипишуй. Первый раз, что ли?

Не первый. От этого, правда, было еще паршивее на душе, но Гера знала, чем поддержать:

ГеRRRа: Зато точно последний. Зачеркивай палочки на стене. А я тебе уже раскладушку в икее присматриваю. Это магаз такой новый, мебель всякая классная, не бабкина, как надо.

И неясная тревога отступила. Гера была права. Что бы ни случилось, время играло на ее, Сениной, стороне. Потому что шло. От сентября к маю. От начала года к концу. От первой четверти к последней. От безликого Трудового к Москве. От мамы и отца к Гере. От никчемной Сени к той, что будет ездить на свидания в бар. И научится фотографировать на зеркалку.

ГеRRRа: Напиши, как чего там.

Сеня отправила ей смайлик, оставляющий после себя шлейф поцелуйчиков, и вернулась на тропинку. На нижней ступени школьного крыльца уже стояли люди. Немного, трое всего, но достаточно, чтобы сбиться с шага — либо в МОУ СОШ «Гимназия № 1» города Трудового учились акселераты, либо на сентябрьском солнышке грелись будущие выпускники. Сенины новые одноклассники. Она подошла ближе, и те замолчали. Рассмотреть их не вышло, все слилось в мутное пятно. Сеня ненавидела этот момент — первого знакомства, когда ничего еще не решено и может сложиться как угодно.

«Первый раз, что ли? — спросила ее внутренняя Гера. — Зато точно последний!»

Сеня схватила воздух, протолкнула в себя и на выдохе сказала:

— Привет!..

Первой обернулась та, что стояла к Сене ближе всего. От нее расходился плотный запах духов, что-то с пряной горчинкой. Посмотрела пристально, чуть сощурив подведенные синим глаза. До ответа не снизошла. Справа от нее вторая — ниже и круглее, с нежными кудряшками, такими светлыми, что на солнце было не разглядеть цвета, только сияние вокруг головы. Вот она ответила:

— Привет.

Голос мягкий и глубокий, а улыбка спокойная. На левой щеке ямочка. В носу тоненькое колечко.

— Вы из одиннадцатого «Б»? — спросила Сеня только у нее.

На двух других смотреть было страшно до озноба. Но ответил ей мужской голос — грубее и ниже:

— Типа того.

Пришлось поднять глаза и тут же столкнуться взглядом с тем, кто привалился к колонне и рассматривал Сеню, как смотрят в окно маршрутки — без любопытства, от нечего делать. Он был высокий — выше остальных, широкоплечий, спортивная куртка, накинутая поверх рубашки, вот-вот треснет.

— Значит, я к вам, — призналась Сеня, чтобы не тянуть всю эту неловкость. — Меня Сеня зовут. Сеня Казанцева.

И в воздухе что-то поменялось. Так бывает в позднем августе, ближе к полудню, когда духота вдруг прорезается осенней прохладой. Парень оттолкнулся от колонны. Та первая, что с подведенными глазами, откинула волосы.

— А я тебя знаю! — сказала вторая. — Ты дочка Анатолия Казанцева, да? Который... Завод инспектирует?

Перед словом «завод» она сделала паузу. Крохотную заминку. Но той было достаточно, чтобы понять — завод здесь не просто завод, он — Завод.

— На самом деле отец приехал готовить сотрудников к проверке, а проводить ее будет экспертная группа из министерства. Ближе к весне.

Ее слушали внимательно. Слишком напряженно для утра перед началом занятий. И это Сеня сложила в свой невидимый ящичек для заметок о людях, с которыми придется уживаться на новом месте.

— Но пока он — главная шишка, ага, — подал голос стоящий у колонны. — Я Алексей, кстати говоря.

— Пф, — поморщилась девица с синей подводкой. — Нашелся тут Алексей. Почита он, — сказала, а глаза уже не глаза — щелочки. — Значит, до весны ты у нас — главная прима. Океюшки. Учтем.

Тут надо было ухмыльнуться зловеще. Или пренебрежительно засмеяться. Но Сеня просто застыла, не в силах понять, чего же от нее ждут. А без этого — как выбрать реакцию, чтобы вписаться. И она промолчала. Вдруг молчание это сочтут за ответ, не хуже прочих?

— Не слушай Лильку, она змеюка, — пришла ей на помощь вторая. — Значит, ты — Сеня, так?

Кивок.

— Красивое имя! А полное?

— Есения.

И мысленно сжалась: только пусть не называют так, господи боже, пусть лучше на спину плюнут, чем это.

— Но лучше Сеня, да?

Еще один кивок. Пронесло.

— Договорились. А меня Женя зовут.

Такое жужжащее имя ей, округлой и ласковой, совершенно не шло, и Сеня решила примерить к ней другое. Не сейчас, а позже, когда будет без сна ворочаться в постели, вспоминая этот разговор в мучительных деталях. А пока Сеня пересчитала стоящих на крыльце — трое. Это уже что-то. Можно жить, если держаться этой троицы. Прибиваться к ним на переменах. Поддакивать в общих разговорах. Чем дальше, тем проще. Главное — пережить первый день. Последний первый день.

— Нас вообще только собрали в общий класс, — продолжила Женя, откидывая с лица немного сияния. — Так что ты не сильно отстала, не переживай.

— А видно, что я переживаю? — Сеня постаралась вложить в голос максимум иронии, но получилось вяло.

— Слегка, — улыбнулась Женя.

— Ты еще ничего, — перебил ее Почита. — А ко мне тут малек прицепился...

— Почита у нас тренер в детской группе, — прошептала Лилька почти дружески.

Она вертела в руках длинный конец ремня, которым были подпоясаны мешковатые джинсы, точно мужские. Рубашка на Лильке была обрезана так, что между ней и ремнем виднелась полоска голой кожи. Форменное безобразие, сказала бы мама.

— У тебя ботинки крутанские, — продолжила шептать Лилька, растягивая губы, выкрашенные темной, почти черной помадой. Накрасься так Сеня, все бы подумали, что она косит под солистку группы «СЛОТ». Но от похвалы ботинкам стало заметно веселей.

— Спасибо, — беззвучно ответила она, делая вид, что слушает Почиту.

Тот как раз заканчивал историю:

— И я ему говорю: ты бы хоть очки снял! У нас контактный вид спорта, разобьются прямо на морде твоей ни фига делать. А мне потом отвечай, почему у тебя глаза вытекли.

— Как же ты задолбал гру-у-узить, — протянула Лилька. — Пойдемте внутрь, а? Чего тут топтаться.

— Так Афониных ждем, — напомнила Женя.

— Настька пока галстук своему ненаглядному погладит, мы тут сжаримся. — Лилька сорвалась с места и стремительно скрылась внутри школы.

Почита последовал за ней, но на ходу обернулся и подмигнул Сене. Ресницы у него были густые и длинные, кукольные какие-то. И от этого глаза казались еще больше и прозрачнее — как у мультяшного бычка.

— А кто такие Афонины? — спросила Сеня, пока они поднимались по последним ступеням лестницы.

— Это мы так смеемся, не бери в голову. — Женя остановилась и ловким движением вытащила колечко из носа, легонько поморщившись. — Мы так называем Вадика Афонина и Настю Королеву. Они с детства вместе, дождутся выпускного и поженятся.

— Они вместе живут?

Женя пожала плечами.

— В соседних квартирах. Но родители дружат сто лет, так что, по сути, вместе. Их вообще не разлепить. Ходят как неразлучники. — Понизила голос и закончила: — Сказать честно, все им завидуют немножко. Вот и шутят. Но по-доброму, ты не думай.

Они остановились на пороге. Изнутри тянуло сквозняком. Улицу и фойе разделяли только деревянные двери. Ни тебе рамки металлоискателя, ни пристального надзора охранника.

— А кому пропуск показывать? — замешкалась Сеня.

— Пропуск? — Женя сморщила нос и стала похожа на персидского котенка. — Их только для вида раздают, пропускной аппарат сломался года два назад, так и не починили. Ну что? Пойдем? Первой сдвоенная математика стоит, лучше не опаздывать...

Идти не хотелось. Минутная радость от первого знакомства успела испариться, на смену ей пришла знакомая тревога.

— А кто еще в классе? Или он такой маленький?

Женя перехватила сумочку в другую руку и достала пакет со сменкой.

— С нами Антоша Дрозд, он уже внутри, наверное. Приходит раньше, чтобы физикой дополнительно позаниматься. К олимпиаде региональной готовится.

Сеня подождала, пока Женя скинет узкие туфли и переобуется в кожаные балетки с металлическими заклепками.

— И все?

Тут Женя сбилась. Сделала еще одну неуместную паузу, достаточную, чтобы внести ее в список важных деталей. Положила уличные туфли в пакет, а пакет утрамбовала обратно в сумку. У гардеробной толпились, но большей частью малышня. Видимо, среди старшеклассников не было принято сдавать одежду.

— Нет, еще Фрост... Ну, Федя Морозов, — ответила наконец Женя. — И ты теперь. Получается восемь человек. Отлично для профильного класса, как думаешь?

Сеня постаралась улыбнуться в ответ. Жене этого хватило.

Профильными называли классы, которые после выпуска зачисляли по распределению. Академии, университеты, кафедры и потоки, нужные государству. Люди, за учебу которых готово платить министерство, чтобы через пять лет вернуть их на завод, вместе с новыми знаниями и умениями. Нет, не так. На Завод.

Кабинет математики прятался на цокольном этаже. Они спустились по короткой лестнице, а под ноги то и дело норовило попасть что-то маленькое, тонкошее, перетянутое лямками разномастных рюкзаков.

— Тут еще труды у мелких проходят, — объяснила Женя и поймала бегущего на нее мальчишку за плечи. — По сторонам смотри!

Мальчишка вытер потное лицо рукавом, отпихнул Женю и понесся дальше.

— А откуда вы к нам переехали? — спросила она, провожая мальчишку взглядом; тот запнулся на последней ступеньке, но тут же подскочил и скрылся из виду.

— Из Воронежской области, — ответила Сеня, с ужасом понимая, что название городка, в котором оттрубила последние полтора года, выскочило из памяти.

— Ты там и родилась?

Дверь в кабинет была открыта, изнутри раздавались голоса, но слов было не разобрать. Женя остановилась у окна напротив класса, поставила сумку на подоконник и начала искать что-то, между делом поглядывая на Сеню.

— Нет, мы много катаемся с родителями. Из-за папиной работы. Родилась на Урале, только мы почти сразу оттуда уехали.

Женя наконец нащупала искомое и вытащила помаду. Открутила крышечку, провела по губам почти бесцветным и липким.

— Будешь? — протянула Сене тюбик.

Но на секунду поскучнела и проворно спрятала помаду обратно в сумку.

— Здравствуйте, Маргарита Олеговна, — проговорила она и добавила тише: — По твою душу.

— Епифанцева, ты бы юбку вообще не надевала, что уж, — раздалось за спиной у Сени. — Казанцева, так?

Пришлось обернуться. Маргарита Олеговна оказалась худой брюнеткой с острым отрезом каре. А вот ресницы у нее были светлые, и глаза от этого казались блеклыми, будто слепыми.

— Казанцева, да.

Пока Женя одергивала совершенно позволительной длины клетчатую юбку, Маргарита Олеговна схватила Сеню за локоть и повела в дальний угол рекреации.

— Мы вообще не берем учеников посреди года в профильные классы, — начала она, стискивая пальцы. — Но за тебя попросили отдельно. С Завода попросили.

И снова чуть заметная пауза перед словом «завод». Сеня закусила губу, чтобы сдержать смешок.

— Поэтому мы все ждем от тебя успехов и прилежности. Чтобы папе твоему не было стыдно.

Маникюр у Маргариты Олеговны был алым, но заметно облупленным. Зато на безымянном пальце — кольцо с увесистым камешком. И это Сеня тоже отправила в ящик забавных фактов. Будет чем отвлечь Геру от неудачного свидания.

— Я вас поняла, — ответила Сеня, чтобы заполнить паузу.

Маргарита Олеговна отпустила ее локоть и встала у окна. За ним начинался школьный парк — редкий и упорный, весь в зелени.

— Передай папе, что у нас родительское собрание в пятницу. Будем ему очень рады.

— Вообще-то, на собрания у нас ходит мама, — ядовито процедила Сеня, но тут же решила, что в первый день лучше не нарываться, и добавила: — Я передам, конечно. Но не уверена, что...

— Я понимаю, — поспешно перебила ее Маргарита Олеговна и растянула губы в улыбке, помада в тон ногтям. — Папа у тебя человек занятой. Но если получится, то для нас всех это, конечно, станет событием...

Сеня покивала. Белесые глаза Маргариты Олеговны смотрели пристально. Вроде бы ничего опасного, осталось только погоду обсудить для полной идиллии, но по спине у Сени уже потекла первая холодная капля.

— Ну иди, — сжалилась Маргарита Олеговна.

И тут же раздался звонок.

Сеня зашла в класс, когда остальные уже расселись. К знакомым лицам прибавились незнакомые. И те и другие напряженно рассматривали Сеню. Она скользнула в проход между партами и села за самую дальнюю. Между ней и ближайшей спиной оказалось три ряда успокаивающей пустоты. Женя сидела у самой доски. Она обернулась и помахала. Сеня выдавила улыбку.

— Вопросы по домашнему заданию были? — подал голос седой мужичок в клетчатой рубашке, такой худой, что рубашка эта шла волнами на его груди.

В воздух взлетела первая рука. Парень был незнакомый.

— Давай, Афонин, вещай, — разрешил ему мужичок.

Пока Афонин выбирался из-за парты, что с его комплекцией было не самым простым действием, Сеня повесила плащ на спину свободного стула и достала из рюкзака тетрадь по математике. На первой странице она оставила себе подсказку — Гусев Леонид Павлович. Запоминать имена и отчества Сеня уже не пыталась. И пару раз неплохо попадала, перепутав имя очередного учителя. Но Гусев выглядел беззлобно. Слушал внимательно, изучал домашку Афонина и сочувственно кивал.

Пока они копались, Сеня успела разглядеть остальных. Рядом с Женей за первой партой сидел хрупкий мальчик с копной отросших волос, почти таких же светлых, как у нее самой. Со спины они казались почти близнецами. Только Женя — округлая и мягкая, а мальчик — хрупкий до звона, прислушайся, и различишь. Позади них развалилась на стуле Лилька, на Гусева она даже не смотрела и что-то ожесточенно набирала в телефоне. Почита тоже не скучал, а старательно списывал из ее распахнутой тетради. У него точно не было вопросов по домашней работе.

Единственным плюсом первого дня на новом месте была свобода от страха, что домашка не удалась. Сеня постаралась сконцентрироваться на этом чувстве, чтобы его не заслонила привычная тревога. Нет уж. Сегодня она может себе позволить просто сидеть и наблюдать.

— В следующий раз будь внимательней, — подвел итог Гусев, и Афонин начал обратный путь за парту.

Он не был толстым, скорее просто низеньким и крупным, а еще ему стоило поменять рубашку на новую, размером больше. Или махнуться с Гусевым, его размер бы подошел. За партой Афонина уже ждали. По первому же прикосновению — ладонь на локоть, нежно, но привычно, без трепета новизны — Сеня поняла, что девушка рядом с ним — Настька Королева. Афонин сел, и Настька начала аккуратно переписывать в свою тетрадь пометки Гусева. Коса, в которую были собраны ее волосы, соскользнула с плеча. Афонин осторожно дернул за кончик. Настька пихнула его в мягкий бок. Афонин хмыкнул.

Сеня стала смотреть в сторону. Щеки у нее потеплели от чужой нежности. А в стороне сидел последний незнакомец. Он горбился, склонившись к столу так низко, что если и мог списывать с доски график функции, который успел начертить Гусев, то только носом, для ручки места не оставалось. Черная толстовка с капюшоном заслоняла парня от остального пространства. Белые буквы через всю спину лишали простора для фантазии, складываясь в лаконичное FROST. Вот и познакомились.

— Сегодня мы заканчиваем повторение прошлогодней программы, — сказал Гусев, отложил мел и вернулся к учительскому столу. — Напомните мне, как получить уравнение касательной к графику функций.

Сеня отвернулась от доски и начала искать в рюкзаке учебник. Шанс, что спросят ее, был минимальным. Учителя не любят вызывать новеньких, только не в первый день.

— Казанцева?.. — полувопросительно произнес Гусев.

Пришлось вставать. Никакого уравнения в памяти не вспыхнуло. Вообще ничего. Чистый лист. И белые буквы на черной толстовке.

— Вы чего так далеко забрались? Подсаживайтесь ближе. — Гусев смотрел доброжелательно. — Компания у нас маленькая. Вон, рядом с Федором абсолютно пусто.

Фрост не шелохнулся. Зато Сене пришлось брать в охапку плащ и рюкзак, пересаживаться на свободное место. Вблизи Фрост оказался точно таким же, как издалека, — сгорбленным пацаном в безразмерной толстовке. На щеке можно было разглядеть пару воспаленных точек и темные следы от тех, что уже прошли.

— Итак, Есения, да? — спросил Гусев, сверяясь с журналом.

— Сеня, — чуть слышно поправила она.

Но Гусев разобрал:

— Замечательно, Сеня. Вы проходили графики функции?

Да. Нет. Не знаю. Выбирай любое, на вкус.

— Да, — выбрала Сеня.

— Сумеешь воспроизвести уравнение?

Сеня замешкалась. Гусев смотрел заинтересованно и чуть покачивался из стороны в сторону. Ждал. Нужно было признаться, что никакого уравнения она не помнит, а может, и не знала его толком. В прошлой школе математику вела полуслепая Раиса Дмитриевна, из класса можно было выйти в начале урока и вернуться к концу. Иногда Сеня так и поступала. Чаще, чем следовало.

— Давайте я, — раздалось с первой парты. — Сеня еще не освоилась.

Не дожидаясь разрешения, Женя вышла к доске, взяла мел и принялась выписывать закорючки: y, f, (x).

— Записывайте за Епифанцевой, — посоветовал Гусев.

Сеня схватила ручку и начала перерисовывать символы. С тем же успехом можно было бы рисовать быков из наскальной живописи времен палеолита. Но все старательно конспектировали, даже Лилька отобрала тетрадь у Почиты. Только Фрост остался без движения. Сеня бросила взгляд в его тетрадь. Под аккуратно прорисованным графиком красовалось трехслойное уравнение. Законченное. До последней точки после скобки.

На перерыв ушли все, не считая Фроста. После звонка между сдвоенными уроками математики он так и остался сидеть за партой, уткнувшись в телефон. Сеня подумала, что он просто листает мелодии, но через мгновение поняла — играет. На крошечном экране мелькали пиксельные силуэты: кто-то прыгал, стрелял, перекатывался, пока сверху сыпались цифры.

Фрост молча нажимал кнопки с невероятной скоростью. Уголком рта он едва заметно ухмылялся, точно знал наперед, где появится следующий враг.

— Ну ты как? — спросила Женя, подзывая Сеню к выходу.

Та неопределенно пожала плечами. Гусев разительно отличался от Раисы Дмитриевны. Как минимум тем, что не разгадывал сканворды во время урока.

— Леонид Павлович у нас бодрый, да, — улыбнулась Женя. — Зато объясняет понятно. Ладно. — Она взлохматила волосы. — Пойдем подышим.

Вместе они вышли из кабинета, но подниматься в рекреацию не стали. Свернули к спортивному залу, прошли мимо раздевалок — на дверях мужской был сначала нарисован, а после замазан по контуру внушающих размеров член. Сеня хмыкнула, Женя в ответ закатила глаза:

— Гордость нашего Почиты — его орлы намалевали. Достойная смена растет.

— Он тренером работает?

— Повинность несет за былые заслуги. — Женя остановилась рядом с неприметной дверью, окрашенной в цвет стены, толкнула ее, и та со скрипом распахнулась. — Под ноги смотри, тут ступеньки высокие.

Сеня осторожно спустилась на одну, потом на другую. Огляделась. Школьный корпус стыковался с приземистым спортивным залом, образуя кирпичный карман, скрытый от чужих глаз. В две противоположные стены уперли доску, на ней уже сидела Лилька. Вытянула длинные ноги, курила тонкую ментоловую сигаретку и лениво стряхивала пепел на землю.

— Думала, сдохну от скуки, — пожаловалась она. — Но у нас всегда тухло, так что ты не удивляйся.

Сеня как раз достала телефон, чтобы написать Гере, мол, села в лужу на первом же занятии, полный аларм, но Лилька точно обращалась к ней, пришлось реагировать.

— Бывает и хуже.

Лилька издала протяжный стон и запрокинула голову. Кирпичная крошка тут же запуталась у нее в волосах.

— Твою мать. — Лилька отряхнулась. — Дайте расческу, плиз.

Требовательно вытянула руку, Женя вложила в нее деревянный гребешок, присела рядом и достала из сумки бутылку с водой. Почита посмотрел заинтересованно:

— Евгения, а не рано ли?

— Для воды комнатной температуры? — вопросом на вопрос ответила Женя, сделала глоток.

Почита наклонился к ней, Женя шумно выдохнула ему в лицо.

— Хорошая девочка.

— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулась Женя, перехватила изумленный взгляд Сени и поспешно объяснила: — Мы так шутим, скоро привыкнешь.

Сеня выдавила улыбку и отступила к дальней стене. Вытащила телефон и быстро набрала Гере:

Sene4ka: У меня перерыв.

ГеRRRа: И как? Горю от любопытства.

Sene4ka: Школа — обычная. Препод по математике — заумный. Одноклассники — странные.

ГеRRRа: Носят колпаки и разговаривают с акцентом?

И еще:

ГеRRRа: РИСУЮТ ТРЕТИЙ ГЛАЗ?

Объяснить с ходу, что именно не так с Женей, маленькими глотками пьющей воду из бутылки, или с Лилькой, продолжающей методично расчесывать гладкие темные волосы чужим гребешком, или с Почитой, вышедшим наружу из закутка, чтобы пару раз подтянуться на турнике, не получилось. Но это что-то отчетливо ощущалось. А пока Сеня отправила смайлик с выпученными глазами.

— Значит, здесь нелегальная курилка? — спросила она, обращаясь к Жене, но за нее ответил Почита:

— Здесь курилка для неудачников вроде нас. — Отряхнул руки, сложил их рупором и заголосил в сторону школьного двора: — Дрозд, сюда шуруй!..

— Слышь, ты, может, и неудачник, — процедила Лилька. — Но лично я сюда стремилась, чтобы со всякими рукожопыми на одном поле не садиться, понял?

— Будто они тебя на этом поле ждут...

— Да хватит вам, — попросила Женя, пряча пустую бутылку под доской. — Совсем Сеню напугаете.

Страха Сеня не испытывала, скорее раздражение. От него покалывало в кончиках пальцев и немного хотелось плакать. Либо это ментоловый дымок щипал в глазах.

— Ну, ей пора бы уже въехать, а то стоит глазами хлопает. — Лилька зажгла вторую сигарету, затянулась еще. — Устроить тебе экспресс-курс погружения?

— Давай.

— Дро-озд! — еще раз гаркнул Почита.

— Да к Марго он попер, успокойся, — огрызнулась Лилька. — В общем, слушай. — Она цапнула Сеню за рукав, заставляя сесть рядом. — Есть ашники, они из соседней параллели. Раньше мы учились в одном классе все, а перед выпускным нас разделили.

Доска под Сеней опасно заскрипела, пришлось перенести вес на ноги, в бедрах стало жечь.

— Главное для уяснения — нас выбрали профильными, а они отстойники, поняла? Мы укатим учиться в Москву, а этих максимум ждет педагогический в Туле.

Голос у Лильки стал тоньше, а над верхней губой блеснула капелька пота. Сене захотелось опустить ладонь на ее плечо и легонько сжать. Но Лилька бы такой поддержки не оценила.

— Только они отучатся и свалят в прекрасное далёко, — подал голос Почита. — А нам на Завод возвращаться.

— Если ты последний дебил, то возвращайся, конечно. Я вот не планирую.

— Ой, все! — решительно оборвала их Женя. — Вон Антошка идет.

Через двор к ним шел Антон Дрозд. Серый пиджак он скинул и тащил за собой.

— Ну что, оседлала тебя? — спросил Почита, толкая его в плечо.

Ответить Антон не успел, раздался приглушенный стенами звонок. Лилька тут же вскочила на ноги, забралась на ступеньки и потянула на себя дверь.

— Не тормозите, — позвала она. — Гусев скальп сдерет.

Вся ожесточенность, с которой Лилька тушила сигарету о стену, расчесывала волосы и говорила про тех, других, не прошедших в профильный класс, испарилась. И Лилька стала тем, кем была, — девочкой, не окончившей школу. Девочкой, опаздывающей на урок.

— Вот копуша, а, — проворчал Почита, подхватил Женьку и поднял через две ступеньки.

Та проворно скрылась за дверью. Почита повернулся к Сене, но она выставила вперед ладонь, отгораживаясь от него. Почита хохотнул и тоже исчез в коридоре.

Снизу ступени казались еще выше. Почти неприступными. Сеня представила, как пытается забраться на первую и ее сарафан лопается на заднице. Рядом закончил отряхивать пиджак Антон. Он стоял совсем близко. От него пахло мелом и чем-то чуть заметным, кажется цветочным.

— Сейчас помогу, — догадался он. — Давно надо было притащить сюда кирпичей...

Легко вскочил на ступеньку, протянул Сене руку. На ощупь его ладонь была шершавой и очень хрупкой, будто состояла из одних только косточек.

ГеRRRа: Это неплохо, что класс маленький.

(россыпь розовых сердечек)

Sene4ka: Меня трижды вызвали к доске за сегодня. ТРИЖДЫ!

Уткнулась в стык между подушкой и стеной, закрыла глаза и постаралась дышать глубоко. На второй математике Гусев таки предложил ей продемонстрировать навыки решения логарифмических задач.

Спустя мучительные десять минут вызвал ей в помощь Лильку. В четыре руки они раскололи уравнение и даже перешли к новому основанию. Но если быть справедливой, то Сенины руки в этом деле только мешались. Надо отдать должное Лильке: та воздержалась от комментариев, только губы поджала в тонкую темную полоску.

На обществознании тучная Татьяна Павловна выбрала Сеню в жертвы блиц-опроса. Вспомнить, что за право дается гражданам в тридцать первой главе, Сеня не смогла, а когда вернулась на место и открыла многострадальную главу, то испытала острый приступ досады — что есть это право, что нет, все равно воспользоваться им не дают, может, и заучивать его нет смысла? Русский прошел спокойно, тут врожденная грамотность Сеню не подвела. Потом они разошлись на долгую перемену. Выпили чая в обшарпанной столовой, послушали, как Почита костерит пятиклашек за двойную порцию масла на сдобной булке.

— В штаны уже не помещаешься, Костин! Кто за тебя бегать будет?

Костин — пухлый мальчик в вельветовых брючках, краснел и пыхтел, но булку из рук не выпустил. Когда он наконец свалил, Почита закинулся бананом и пошел подтягиваться во двор. И забрал с собой Антона. Сеня отметила это краем глаза. Она и сама была бы не против выйти наружу, но про это так и не вспомнили.

— Научит он его плохому, — насмешливо протянула Лилька, перехватив Сенин взгляд.

— Это кто еще кого, — засмеялась Женька и захлопнула контурную карту, на которой осторожно выделяла залежи горючего сланца.

И не зря, о них начали спрашивать сразу после звонка. Сеня наугад ткнула в Уральские горы. Не попала. И снова ни единого смешка за спиной. А вот над Лилькой, перепутавшей бассейны с залежами, потешались не скрываясь. От этого стало противно, будто в мягкую жвачку вляпалась. А почему — Сеня все никак не могла уловить.

Она достала телефон.

ГеRRRа: Как тебя приняли-то? Уже измазали спину мелом? Откомментили тебе фотки на стене самым неприличным образом?

Sene4ka: Были милы и приветливы.

ГеRRRа: Хорошо же!

Сеня поискала слова, но так и не нашла их.

Sene4ka: Ну как тебе сказать... Пока непонятно. Как-то наигранно у них это радушие. Друг с другом они не такие милые.

ГеRRRа: Ну еще бы!

И пропала на долгие пятнадцать минут, за которые Сеня успела найти пару самых неприятных расшифровок ее заявления.

ГеRRRа: Соррян, звонил трехглазый, предложил попить винишка, буду собираться. Они, видимо, страсть как боятся дядю Толика, вот и ссут перед тобой. Пользуйся моментом.

Дядя Толик, он же Анатолий Борисович Казанцев, в этот момент допивал вечерний чай. Мама уже помыла посуду после ужина — борщ с фасолью и картофельная запеканка, и осторожно расспрашивала отца про завод. Благоговейной паузы перед этим словом она не делала, и то хорошо.

— Организация у них так себе. В документации совсем швах. Если бы проверка была завтра, головы бы полетели, — отвечал отец.

— Сам понимаешь, Толя, не будь все плохо, тебя бы не позвали.

— А мне теперь расхлебывай, да. Еще и увольнения надо провести. Есть уже пара кандидатов.

— Ты, главное, к сердцу близко не принимай. Не принимай близко к сердцу.

Сеня накрыла голову подушкой. Хотелось поддаться усталости и заснуть. Проспать всю ночь до самого будильника. Но в рюкзаке наливалась тяжестью домашка от Гусева. И мысли тяжелели вместе с ней. От тонкой линии поджатых губ Лильки до Почиты, проверяющего на вкус воду в бутылке Жени. А еще хрупкие ладони Антона Дрозда. И почему-то темные пятна на щеках Фроста, с которым они не успели перекинуться ни словом, хоть и просидели вместе шесть уроков подряд.

— Он всегда такой?.. — спросила Сеня в перерыве между географией и биологией, на которую учитель так и не пришел, сославшись на внезапную простуду. — Федя этот.

— Фрост? — Женя сморщилась. — Он отбитый, да. Не обращай внимания...

— Смотри, как бы с ним в лужу не сесть, — перебил ее Почита и тут же сорвался с места, понесся по коридору, распугивая малышню; те расступались, как лилипуты перед Гулливером.

— В смысле?

— Старые шутки, — отрезала Женя. — Даже в голову не бери.

Сеня и не стала. Иначе для ладоней Антона там не осталось бы места. Домой они шли вместе. Лысый палисадник, вывеска продуктового на углу дома и затоптанная детская площадка с перевернутой урной. Зато у панельной пятиэтажки внезапно раскинулась клумба — роскошная ваза, а в ней нежные бархатцы и кустовые розы, томные в своем увядании.

— Это Зинаида Андреевна растит, — объяснил Антон. — Бабушка из сорок шестого дома. Ходит, поливает, высаживает. Никто ее не просит, а она все равно возится.

— Молодец какая. — Сеня наклонилась к кусту и вдохнула поглубже; пахло осенью и влажной землей.

Этот запах смешался с остальными — асфальтом, мусоркой у магазина и мелом, которым пахли волосы Антона; он тоже наклонился к клумбе и глубоко дышал, прикрыв глаза. На левой щеке у него было три родинки. Одна побольше, и две совсем маленькие.

— И цветы никто не рвет?

Антон отстранился:

— Рвут, конечно. А Зинаида Андреевна новые высаживает. Пойдем?

Сеня судорожно искала тему для разговора, но в голову лезла одна ерунда: а ты здесь родился? А какой у тебя любимый цвет? А куда бы ты отсюда уехал, если бы мог? Хоть анкету в тетрадке заводи. Можно и про знак зодиака спросить, что уж. Гера бы оценила.

— Как тебе первый день? — первым нашелся Антон.

Сеня облизнула пересохшие губы.

— Нормально. Только сосед у меня странный. Ни слова за весь день не сказал.

— Фрост? — Антон поправил на плече ремень сумки с учебниками. — Он такой, да.

— Из тех, кто рвет цветы на клумбе? — попыталась пошутить Сеня, но вышло криво.

— Нет, не из этих. — Антон остановился на перекрестке. — Мне направо теперь, я на Комиссарова живу. А ты на Строителей?

Сеня кивнула.

— Завтра увидимся.

Проводила его взглядом. Он шел по обочине дороги. Мимо проехала тонированная легковушка, просигналила приветственно, Антон в ответ поднял руку. Чужой город жил чужой жизнью. И становиться его частью не хотелось.

А теперь Сеня стояла у окна в комнате, которую мама по привычке нарекла детской, и смотрела на перекресток между улицей Комиссарова и Трудовой. Ей казалось, что в комнате чуть заметно пахнет влажной землей, осенью и мелом. Запахом новой жизни, которую хочешь не хочешь, а придется прожить до конца. Фрост

Четыре яйца, треть стакана теплого молока, соль и перец по вкусу. Взболтать сначала только яйца, чтобы появилась легкая пеночка. Можно с помощью венчика, можно просто вилкой. Потом добавить молоко и хорошенько перемешать, потом посолить. В сковороду налить подсолнечное масло, прогреть, добавить кусочек сливочного. Когда растает, залить яично-молочное, уменьшить огонь и накрыть крышкой. Минуты через три, когда схватится, можно приоткрыть и пошкрябать лопаткой, чтобы снизу не подгорало. А можно просто перемешать, но тогда пышный омлет не получится.

Фрост отложил исходящую паром крышку и начал осторожно приподнимать пласты будущего омлета и переворачивать их. Так и пропечется, и не станет месивом. Потом засыпал слой тертого сыра. И снова накрыл крышкой. Еще минут пять на слабом огне — и будет готово.

Папа сидел на табуретке у холодильника и молол кофе. Зерна он заказывал в Москве у давнего приятеля. Тот присылал сразу много, а брал дешево. Наверное, по старой памяти. Первую пару дней зерна одуряюще пахли. Запах доносился из плотно закрытого пакета, растекался по квартире, щекотал ноздри и мешал спать. Фрост чувствовал его сквозь сон, вдыхал глубоко, выдыхал медленно. А когда все-таки засыпал, то ему снились старый дом и старая жизнь. Просыпаться после этих снов было совсем уж невыносимо. Но потом запах утихал. И дома снова воцарялся привычный дух сырого дерева и папиных сигарет, которые он прятал на обувной полке.

— В турочке сегодня заварим? — спросил папа и замер с мельницей в руках.

Мельница была старая, купленная в Стамбуле до рождения Фроста. Медная ручка искривилась, ступка потускнела и стала отдавать зеленым. Папа смеялся, что в нее можно просто заливать кипяток и пить кофе, не заваривая. А то и не засыпая зерен.

— Как хочешь, — ответил Фрост, снял сковородку с плиты и поставил на тонкий спил дерева, который они приловчили под подставку. — Два бутера съешь?

Папа рассеянно кивнул, приоткрыл мельницу, сунул в нее нос, посидел так, выпрямился и начал домалывать.

— Крупновато, — поделился он. — Если бы во френч-прессе заваривали, то подошло бы. А в турочке надо помельче.

Можно было ответить, мол, во френч-прессе кофе водянистей получается, плотность уже не та, даже крепость падает. А в турке, понятное дело, выходит куда ярче. Они потому и варят всегда только так, даже на гейзер не переходят. Но слова подбирались медленно и вязко. Шумело в голове, как в старом телевизоре, отключенном от антенны. Еще чуть — и вспыхнет голубой экран. Фрост потянулся за тарелками, сморщился от боли в правом запястье. Определенно, стоило поспать. И не мутные полтора часа. А хотя бы четыре.

Пока он возился, омлет успел покрыться сырной корочкой. Фрост разделил его на две половины, разложил по тарелкам. Отошел от плиты, чтобы не мешать папе, тот уже приступил к варке и шептал что-то чуть слышно, наверное просил турочку, чтобы кофе не горчил. Не подведи нас, милая. И так денек назревает так себе.

— Что-то ты смурной, — заметил папа, когда кофе был разлит по чашкам, а масло на подсушенном хлебе растеклось желтой лужицей. — В школе чего?

Фрост усиленно двигал челюстями, чтобы не уснуть прямо за столом, и отвечать не собирался.

— Ты, если не успеваешь что-то, мне скажи. Прижмемся, наймем тебе репетитора.

Омлет оказался пересоленным, кофе ощутимо горчил, запястье ныло так, что даже вилку держать было трудно. Фрост попробовал разозлиться: злость поддерживала в нем тонус, но спать хотелось слишком уж сильно.

— Все нормально, пап. Программа легкая, не парься.

Папа парился. Между бровей у него собралась морщина. Фрост пригляделся и с удивлением заметил, что брови у отца стали седыми. И клоки волос, торчащие из ноздрей, тоже. Когда только успели? Или это Фрост слишком редко смотрел на папу вот так — пристально, не отводя глаз?

— Ты мне сразу говори, — повторил папа.

Фрост потянулся посмотреть время. До первого урока оставался час. Пора было выдвигаться. Телефон нервно дернулся, напоминая о непрочитанных сообщениях. Фрост отхлебнул еще кофе, поморщился от горечи, покосился на папу. Тот смаковал каждый глоток. Жмурился, цокал и шумно глотал.

Сербал. Вот как называла это мама. Глупое слово. Нелепое слово. Мамино слово. Мамина страсть к хорошему кофе. Мамина мельница из Стамбула. Мамина турка из поездки в Узбекистан. Мамин запах в свежих зернах. Мамин рецепт омлета.

Фрост со скрипом отодвинул стул, ножки заскребли по плиткам. Папа дернулся, открыл глаза, уставился на Фроста, будто не сразу понял, кто перед ним. Будто ожидал увидеть совсем другого человека. Но увы.

— Сорян, — буркнул Фрост. — На автобус опаздываю.

— Деньги на проезд есть?

Фрост неопределенно дернул плечом.

— Возьми в кошельке. — Папа вытер пролитый кофе и потянулся за туркой долить гущу.

Еще один пространный жест в ответ. Вроде бы согласие, вроде бы и нет. Умалчивание вместо вранья как стратегия выживания. Фрост заскочил в комнату, перехватил волосы резинкой, запихал в сумку учебники и ворох мятых тетрадей, проверил, устойчивое ли соединение, компу надо было за день успеть подгрузить обновления, выключил монитор, чтобы тот не смущал папу. И не привлекал лишнего внимания. Залез в толстовку, натянул капюшон.

— Опять в мешке своем, — беззлобно заметил папа. — Еще и космы до лопаток уже!..

Он стоял в дверях, грел ладони о чашку. Фрост попытался улыбнуться, но скулы еще сводило горечью.

— У вас точно форму не ввели? А то приду на собрание, и ваша Олеговна мне пропишет.

Они поравнялись в дверном проеме.

— Будто ты на собрания ходишь.

Папа хохотнул, почесал щеку плечом:

— Теперь буду! Родитель выпускника, не фунт изюму.

Фрост пробрался в коридор, влез в кеды, закинул рюкзак за спину.

— Ну, бывай, пап, — сказал он, возясь с замком. — Пообедать не забудь.

Проскочил через три ступеньки мягковатой от сырости лестницы и оказался на улице. Прямо за домом начинался лес. Фрост перепрыгнул через собравшуюся за ночь лужу и побежал к остановке. Единственный автобус, идущий в сторону школы, уже показался за поворотом. Фрост ввалился в салон вместе с двумя старушками. Одна тащила за собой дребезжащую коляску. Колеса у нее застревали в грязи, примотанная проволокой сумка так и норовила соскользнуть.

— Помоги, милок, — попросила старушка, картинно охая.

Фрост пригляделся, старушка оказалась не рандомная, одна из множества похожих друг на друга, как копипасты, в потертых пальтишках и пуховичках с чужого плеча. С этой старушкой папа работал в одном цеху. Он — руками, она — шваброй. Кажется, старушка эта даже пару раз приносила какие-то пироги. В первые недели после переезда у них нашлось немало сочувствующих. Потом они, правда, схлынули. Фрост попытался вспомнить, как зовут именно эту сердобольную. То ли Мария Семеновна. То ли Марина Степановна. То ли что-то среднее из этих вариантов. Пока вспоминал, в руки ему уже впихнули коляску. Пришлось хвататься за крепление и втаскивать в автобус.

— Ох, оброс ты как, Феденька! Я и не узнала сразу, — прицепилась Мария Степановна, примостившись у окна. — Привет папке передавай. Небось он старый уже совсем.

— Да и вы не молодеете, — не удержался Фрост, и светский разговор иссяк сам собой.

Фрост натянул капюшон глубже, передал водителю одиннадцать рублей мелочью и забился в дальний угол автобуса. Ехать было прилично. Восемь остановок. Тридцать минут, если повезет не попасть в пробку на переезде. Фрост попытался вытянуть ноги, уперся коленями в спинку переднего сиденья и достал плеер. Вжал клавишу включения, выставил случайный выбор. Плеер подумал немного.

— Колки острые осколки, разбиты в пух и прах войска, — запел ему на ухо голос питерского Михалыча, к голосу присоединился гитарный риф. — Клейки весенние скамейки, и в лужах, и в глаза тоска [1].

Фрост огляделся. До весны было так же далеко, как до Питера, о котором так надсадно пелось. Побывал бы Михалыч в Трудовом осенью, многое бы понял и про колкие осколки. И про разбитые войска. Фрост достал телефон, вышка в лесхозе ловила с перебоями, но для загрузки текстового чата на сайте гильдии ее хватало.

«Мужик, ты вчера был просто космос!» — писал ему Демид из Казани.

«Как тузик грелку их, вообще», — подхватывал восторги Тим из Ростова.

«Фрост — наш герой! Отсосите, нубы!» — не унимался Серый, кажется уже переехавший в Лондон, но это не точно.

Запястье отозвалось на похвалы новым приступом боли. Фрост пошевелил пальцами, чтобы разогнать кровь. Кончики в них онемели. Вчера даже пришлось погуглить: туннельный синдром. как. вылечить. «Гугл» не придумал ничего лучше, чем посоветовать меньше нагружать руку. Чтобы успокоиться, Фрост зашел в онлайн-кошелек. На счету красовалась треть нужной суммы. В долларах. После этого даже получилось немного поспать. И сейчас было бы нелишним. Фрост откинулся на спинку сиденья. Автобус подскакивал на ухабах и рытвинах. Дорогу из лесхоза не чинили уже лет десять кряду. А зачем? Бабки из Лебяжьего с жалобами в администрацию не пойдут. А кто еще здесь ездит? Ну, кроме Фроста. И прочих неудачников.

— Я обеща-аю, — тянулось в наушниках. — Можешь лететь. Не будет ничего-о... [2]

Вот именно. Ничего не будет. И лететь отсюда некуда. Фрост оборвал песню на самой высокой ноте. Следом плеер выдал ненапряжное техно. С ним ехать стало пободрей. Автобус как раз миновал железнодорожный переезд, по которому время от времени сновали абсолютно пустые электрички. Светофор начинал мигать минут за семь до их приближения и провожал их долгим холостым сигналом. У переезда успевало набраться достаточно машин, чтобы это можно было назвать пробкой. Особенно недовольно пыхтели грузовые фуры, везущие на завод грузы с красноречивым «ЗАВОД» на боку.

Но в этот раз пронесло. Автобус подскочил на рельсах, скрипнул, почти завалился на бок, но выровнялся и поехал дальше. Бывалые пассажиры даже не ойкнули. Фрост так и вовсе скатился в дрему, а очнулся на первой остановке в черте города, когда все вокруг задвигалось, подчиненное общему порыву выйти наружу.

Старушки из Лебяжьего выкатились из автобуса вместе с тележкой. На этот раз обошлись без сторонней помощи. У Марии Семеновны с головы упала вязаная шапочка, другая старушка ее с трудом, но подняла, начала отряхивать. От них — скособоченных и полупрозрачных, несмотря на грузность и кучу тряпья, — расходился стойкий аромат тоски. Дебаф высокого уровня. Фрост смотрел на них через стекло автобуса, пока тот выруливал с остановки. Шапочку успели водрузить на лысеющую макушку. И перевернуть коляску на колдобине рядом с универмагом. Фрост отвернулся.

И зря. На другой стороне улицы начинался и шел через весь город сквер. Лысые клумбы, уставшие от жизни каштаны. Погнутые лавки. Даже фонтан с подсветкой. Гордость администрации, ночное сердце местной гопоты. После уроков мама любила прогуливаться по скверу. Жили они как раз по другую его сторону. И можно было выходить из дому в начале шестого, идти по аллее все быстрей и быстрей, чтобы ровно посередине, у фонтана с подсветкой, перехватить маму, идущую домой.

— Та, что была со мной, где ты теперь? — спросил у Фроста голос в наушниках. — На другой полосе? Если можно вместе все... [3]

Фрост рванул наушники, вырубил плеер. И к нему тут же хлынули сторонние звуки. Скрип автобуса, сигналы других машин, разговор двух мужиков, сидящих через проход.

— Да прикатил уже, поди, — качал головой чернявый с проседью. — Мне Канителин звонил, туда-сюды, говорит, будут проверять, а сам надулся как мышь на крупу.

— А чего проверять-то? — Второй был лысым и кругленьким. — Воруют, так всегда воровали. Чиним потихоньку, латаем. Чего проверять, я вас спрашиваю?

— Да не ори ты!.. — Чернявый махнул ладонью. — Я, что ль, проверятеля этого привез? Сказали, важная шишка. Анатолий, мать его, Казанцев. Сам смотреть будет, к министерской проверке готовить. Шапки полетят, это я тебе точно говорю.

Лысый сморщился, чертыхнулся сквозь зубы. Двух передних ему недоставало. Из нагрудного кармана засаленной курточки выглядывал знакомый пропуск, да и без него Фрост с ходу определил, что ехали мужики на завод. А значит, на завод же проверка и нагрянула. Фрост закусил губу и уперся взглядом в окно.

«Чтобы. Вас. Там, — четко и раздельно думал он, наблюдая, как автобус подъезжает к остановке „Улица Строителей“, — Позакрывали. Всех. К. Черту».

Автобус скрипнул в последний раз и остановился. Фрост протиснулся к выходу, выскочил наружу. Автобус пыхнул вонючим жаром и пополз дальше. До конечной остановки было ехать и ехать. А вот школа уже виднелась за углом, только дорогу перебеги. Фрост остановился на перекрестке, старательно смотря строго перед собой. Стоило неосторожно скосить глаза вправо, и день можно считать испорченным окончательно. Но и не глядя Фрост знал, что увидит там. Кирпичная стена дома. Лавочка у второго подъезда. Вытоптанный палисадник и старый клен.

Сбоку засигналили машины, поддали газку. Рядом ойкнула женщина в кожаной куртке с меховым воротником, оступилась и упала бы, но Фрост успел подставить ей локоть. Она оперлась, но глянула неприязненно и отстранилась с видом, будто бы Фрост задолжал ей пятьсот рублей и все никак не соберется отдать. От чужого прикосновения заныло притихшее было запястье. Впереди было семь уроков. И ладно бы только уроков. Еще и шесть перемен. Фрост чувствовал, как внутри его наливается мучительной тяжестью утренний омлет. Желудок у Фроста вечно начинал шалить от нервов.

Спасти этот день уже не представлялось возможным. И Фрост посмотрел. Повернул голову на последнем шаге через дорогу. Дом стоял на своем месте. Клен опадал изъязвленными чернотой листьями. Дверь второго подъезда медленно отворялась. Фрост помнил, что там вечно заедал доводчик. Надо толкать сверху вниз, но не сильно, а плавно. Мама забывала об этом, билась об дверь, а потом кто-нибудь открывал ее снаружи.

Фрост замедлил шаг. На секунду ему показалось — если рвануть сейчас к двери и открыть, то из подъезда выйдет мама. Всего секунда. Но ее хватило, чтобы застыть посреди дороги. Фросту тут же загудела раздолбанная «пятерка». А в плечо со всей силы впечаталась тетка в кожаной куртке. От мехового воротника несло куревом. Пришлось ускоряться, перепрыгивать лужу на обочине. А когда Фрост обернулся к подъезду, то никакой мамы там не оказалось. Даже тени ее. Даже подобия. У лавочки стояла новенькая в светлом плаще. Плащ этот был ей заметно узок. Она что-то читала с экрана телефона. И улыбалась сама себе. Фрост присмотрелся. Новеньких тут не бывало. Обычно. До назначения на завод всяческих проверяльщиков. Так вот куда поселили семью Казанцева. Кто бы сомневался. Дом служебный, самый лучший в городе, других вариантов не было.

Фрост засунул руки в карманы и зашагал в сторону школы. Картинка сама собой складывалась у него в голове. И сомневаться в ее правдивости не приходилось.

Правила претерпевания школы были выработаны давно и прочно. Фрост бы назвал их правилами выживания, но звучало это трагично. Много чести для оскудевшей компании неудачников, которые окружали Фроста семь часов пять дней в неделю и пять часов в последний, шестой день. А дальше было тридцать девять часов полнейшей свободы. И ради них стоило потерпеть.

Главное, что понял Фрост за время, проведенное внутри учебного процесса, мало походило на памятки, которые он искал тайком, пока еще верил, что из этого всего есть какой-то логичный и действенный выход. Что делать, если тебя обижают в классе? Памятки советовали рассказать о трудностях взрослым и постараться быть открытым по отношению к одноклассникам. Честно признаваться, как тебе одиноко и горько быть изгоем. Фрост представил себе, что выходит на середину класса и выдает трогательный спич о глубине собственного отчуждения и желании стать частью коллектива. И как на втором же предложении ему в рот попадает пережеванный бумажный комок. Почита с детства не знал промаха.

Если бы Фросту захотелось составить свою собственную памятку, то она бы включила в себя два главных постулата — не открываться и не нарываться. Чем меньше внимания ты к себе привлекаешь, тем лучше. Да, не сразу. Да, порой про тебя все равно будут вспоминать со скуки. И пинать со скуки. Но вода камень точит. А равнодушная и отстраненная жертва перестает быть жертвой забавной. Так что молчи. Не возникай. И не поддавайся на провокации.

Был еще третий постулат, в результативность которого Фрост и сам не верил. Но мама искренне его уверяла. И Фрост поверил, он вообще теперь был склонен верить каждому слову, которое она говорила. Если мог вспомнить, что же такого она говорила.

Но про школу все было ясно. Мама проработала в ней семнадцать лет, пока не перешла сначала в МФЦ, а потом на завод. Вела математику у средних классов. Но домой к ним приходили одни будущие выпускники — готовиться к итоговому экзамену. Мама объясняла мягко и неторопливо, спрашивала строго, но знания, которые она так бережно упаковывала в перегруженные заботами юные головы, чудесным образом оставались там. Так что маминой строгости никто не боялся. И после экзаменов к ним домой ломились счастливые обладатели аттестатов. А вместе с ними цветы, бряцающие бутылки и шоколад в гигантских коробках. Мама обнимала каждого, гладила по голове, полной знаний, и отпускала идти своей новой дорогой. Фрост даже злился на нее за эту нежность к чужим ребятам. Но наступал новый учебный год, к ним начинали ходить другие, а прошлые больше не появлялись. Вечером мама пересчитывала оплату за занятия и вздыхала:

— И вот не жалко им столько денег мне таскать?

— Ты б не жаловалась, Рай, — улыбался папа. — Мы на эти деньжищи к морю поедем. А они поступят куда хотят.

— Так в школе ведь тому же самому учат, — объясняла мама, пряча деньги в конверт, а конверт — между книжками на полке. — Я теми же словами на уроке им талдычу, ни в какую. А сюда приходят, и сразу все им понятно, сразу все легко.

— Так потому что в школе ты им говоришь за так. Когда за так, тогда и не нужно. — Папа ставил чайник, раскладывал на блюде зефирные кругляшки с мягкой сердцевиной. — А если заплатил, то сразу и отношение другое. Ответственное!

— Ой, Вить, давай кофейку, — просила мама, усаживаясь в кресло под абажуром.

— Да какой кофеек на ночь глядя!..

— Какой-какой... Черный.

И папа вздыхал. Снимал чайник с плиты и шел за мельничкой. А мама оставалась сидеть под мягким светом вечерней лампы. И волосы у нее поблескивали. А под глазами собирались тревожные тени. Фрост понимал, что такого конкретного вечера могло и не быть. Были другие — множество одинаковых вечеров, которые сложились в его памяти в один. Чтобы можно было его вспоминать. Додумывать детали. Наделять родительские слова новым смыслом. Но главное точно было сказано. Все, что в школе дают бесплатно, надо брать так тщательно, будто ты заплатил. И это Фрост вынес бы в третий постулат претерпевания.

Если уж он обязан бóльшую часть дня торчать среди конченых тупиц, то пускай это принесет пользу будущему себе, который и не вспомнит, как тех придурков звали. Так что Фрост слушал, вникал и записывал. Повторял про себя услышанное, чтобы закрепить. И тут же применял на практике, чтобы новое осело не только в голове, но и в пальцах.

Угол падения равен углу отражения? Отлично, рассчитай показатель преломления, если одна из сред — вакуум. Холодная война началась с войны в Корее? Или с речи Черчилля в Фултоне? А в каком это году? А дальше что было? И есть ли в этом доказательства всеобщей эволюции? А если нет, то в чем они есть? Может быть, человек со всей его тупостью и жадностью — это только переходная форма? И даже здорово, если все перегрызутся, освобождая место новому, сильному и справедливому виду? Искусственному интеллекту, например. И выносливым андроидам. Нет, стоп. Это уже не школьная программа. И не программа вовсе.

Как только учитель начинал мямлить, повторяться или отходить в дебри недоказательной науки, основанной на его собственном жизненном опыте, Фрост переставал слушать. Кроме бесплатных знаний, в школе не было ничего стоящего потерянного времени. Вот как раз время Фроста стоило дорого. Дороже, чем мамины репетиторские часы.

— Морозов, ты там что? Телефон достал? — Марго даже приподнялась на стуле от негодования. — Я сказала, убрать все на контрольной!

Ее белесые ресницы двигались быстро и бесшумно, как лапки у гусеницы. Она всегда начинала быстро моргать, когда возмущалась. И отдирала пластинки лака от ногтей, когда злилась. Фрост положил телефон экраном вниз и выпрямился, вставая:

— Я уже передал листочек.

— Где? — Марго картинно похлопала по столу ладонями; кольцо на ее пальце звякнуло.

Фрост вышел из-за парты, наклонился. На полу валялась его контрольная. Точнее, то, что от нее осталось. Листок успели смять, развернуть и отпечатать на нем грязную подошву. Спины сидящих впереди не шелохнулись. Ни единого смешка. Ни одного сдавленного вдоха. Это давно перестало быть развлечением, скорее данностью. Укладом привычной рутины. Фрост сдает листок, листок переходит с учительского стола в руки сидящих за первой партой и тут же оказывается на полу. А теперь поднимай его и отряхивай, неси обратно, сдавай заново.

— Это что? — сморщилась Марго.

— Моя контрольная. — Получилось сипло: первые три урока Фрост провел в благословенном молчании. — Я уже все решил. И дополнительную задачку тоже.

— В таком виде? — Теперь морщился не только нос, но и лоб.

— Да.

И снова ни смешка. Если бы начали гоготать, стало бы легче. Понятнее стало бы. Но Фрост давно перестал пытаться их понять.

— В таком виде я твою промокашку не приму. — Марго отмахнулась. — Иди на место и переписывай.

Фрост развернулся и пошел. Ни одна голова не поднялась, чтобы посмотреть на его позор. Любой позор, ставший привычным, перестает быть позором. По длине подошвы на листке было ясно, что в этот раз постарался Почита. На той неделе работу Фроста топтали узкие ботинки с каблуком. А как-то на бланке срезового теста Фрост обнаружил прилепленную прокладку. Это уж точно был не Почита. Хотя кто его знает.

Фрост вернулся на место. Вырвал из тетрадки новый двойной листок. Вывел на нем дату, тему и условия первой задачи. До звонка оставалось минут пятнадцать, можно успеть, если не тупить с графиком движения тела по горизонтальной поверхности. Фрост повел плечом, собираясь с мыслями. Локоть коснулся чего-то мягкого и живого. Понадобилось одно звенящее мгновение, чтобы вспомнить, что теперь он сидит не один.

Казанцева смотрела на него, моргая чуть медленней, чем Марго, но достаточно быстро, чтобы выдать свой испуг. Можно было извиниться. Тычок получился весомым. Но перед глазами тут же вспыхнул старый дом и входная дверь, заедающая изнутри. Так что он просто отвернулся. Успев заметить мельком, что листок перед Казанцевой девственно-чист. Даже графика к первой задаче на нем не оказалось. Впрочем, отпечатка чужой подошвы тоже не было.

Свою работу Фрост сдал после звонка, дождавшись, пока остальные соберутся и вывалятся из класса. Марго равнодушно кивнула, укладывая его листок поверх остальных.

— Дрозд, задержись, — сказала она, глядя вглубь кабинета.

Уже в дверях Фрост оглянулся. Дрозд стоял у дальнего окна и гладил пыльный лист фикуса, стоявшего там с времен основания школы. А может, с появления письменности на Руси. Марго села за первую парту и выдвинула соседний стул, приглашая Дрозда к ней присоединиться. Но тот не шел. Фросту показалось, что его тонкие пальцы подрагивают. Или это он смахивал пыль с фикуса.

— Морозов, дверь закрой, — оборвала наблюдения Марго, и Фрост подчинился.

Он вышел из школы в районе пятнадцати. До начала конфы оставалось еще четыре часа. Достаточно, чтобы доехать домой, перекусить, наскоро набросать домашку и погрузиться в компьютерное кресло, как погружаются в горячую воду — чуть жжет, но чувствуешь себя в безопасности.

В чате гильдии прятались непрочитанные сообщения. Фрост пролистывал их — ряд серых буковок на экране с трещиной по правому краю. В конце прошлого года телефон выскочил из рук на лестнице и пролетел по ступеням вниз к ногам Афонина, и тот с удовольствием припечатал его ботинком. Это тебе не листочки с контрольными топтать, Вадик любил играть по-крупному. Еще летом Фрост заработал на новый телефон, но решил, что может и потерпеть, деньги с кошелька не выводить. Трещина почти не мешала, зато была наглядным напоминанием, зачем он так пыжится и не спит по ночам.

На крыльце Фрост сбился с шага. В лицо ему пахнуло осенью. Самой ранней, не морозной еще, даже не жухлой. Осенью, где сладко отцветают бархатцы. А паутинки медленно дрейфуют по воздуху, густому, как свежий мед. В такой осени хочется замедлиться, замереть даже. Дышать глубоко, жмуриться от солнца, уже не жгучего, еще не бумажного. Но какое тебе, Феденька, замедление, если до первой катки осталось четыре часа? Фрост засунул руки в карманы джинсов, подобрался и начал выполнять привычный маневр — пересечь школьный двор быстрым шагом, свернуть на остановку и нырнуть в нужный автобус. Порой, если на крыльце тусовались особо прилипчивые вурдалаки, Фрост садился в автобус, идущий совершенно другим маршрутом, выходил из него на следующей остановке и дожидался своего. Да, времени терялось прилично. Но нервы дороже.

Вурдалаков было не видать. Тусовались, наверное, в своем зассанном углу на школьном стадионе. Фрост поправил лямки рюкзака, пересек двор и оказался по другую сторону заборчика. Казалось бы, всего один шаг. Но дышать стало значительно легче. Фрост вдохнул поглубже, в носу засвербело. Чертовы паутинки не просто летали по воздуху, но и норовили забиться поглубже в дыхательные пути. Фрост потер нос рукавом, но не помогло. Он чихнул сдавленно и звонко, как слоненок из диснеевского мультика, были бы уши чуть пошире, то взлетел бы.

— Будь здоров, Феденька, — раздалось сбоку ленивое и знакомое.

Голова сама собой втянулась в плечи. Внутри Фроста будто бы прятался отлаженный приборчик втягивания, этакий складной механизм. И уши начинали гореть, хотя за них Фроста давно уже никто не таскал, — видимо, переросли эту забаву. И скальп заломило. Вот за волосы его драли до сих пор.

У забора стоял Почита. Он стащил свитер и остался в одной майке.

— Пойди трусы проверь, а то мало ли, — все так же лениво посоветовал Почита.

Задираться ему было в лом. Но и промолчать он не мог. Фрост дернул плечом, дурацкая лямка рюкзака соскакивала и соскакивала, даже она не могла перестать докапываться до Фроста. Мешать ему просто быть. Просто идти. Злость поднялась снизу вверх. Она всегда зарождалась где-то ниже солнечного сплетения, под пупком, и стремительно нарастала, как кофейная пена в турке. Не снимешь с огня — и долго потом будешь оттирать плитку. Фрост развернулся и зашагал к перекрестку.

— Даже спасибо не сказал, — кинул ему в спину Почита. — Совсем без уважения живешь, Морозов.

Поворачиваться было нельзя. Фрост и не собирался.

— Взяли к нам за папкины слезки, а он выеживается теперь, чмошник, — добил подачу Почита.

И Фрост повернулся. За день писанины в ноющем запястье собралось достаточно колючей боли, чтобы переплавить ее в добавочную дозу злости. Той хватило, чтобы пенка вышла из берегов. Фрост рванул на Почиту, тот заржал и отвернулся, будто бить собрались вовсе не его.

— Видишь, какие асоциальные у нас типчики бывают.

По одному только голосу можно было понять, что говорит Почита не с Фростом. И даже не с закадычной своей подружкой Лилькой. Голос у него стал ниже и бархатней. Так Почита говорил лишь с теми, в ком видел индивидуальную выгоду. Особенно когда эти полезные люди оказывались женщинами. Любых возрастов.

— Я ему по-дружески, со всей душой, а он бросается. Говорю же, Феденька у нас головой ушибленный.

Казанцева все это время пряталась у Почиты под боком и почти не просматривалась с тропинки. То ли и правда хотела скрыться от чужих глаз. То ли не поняла еще, что крутиться рядом с Почиталиным у школьного забора — плохая идея, особенно если хочешь сохранить положительную репутацию. Рядом задумчиво топтался Антоша. Вид у него был помятый.

Фрост замер на половине шага. Драться с Почитой не имело смысла. Драться с ним на глазах у Казанцевой — и того хуже.

— Шел бы ты, Феденька, — подсказал Почита и осклабился.

Его телячьи глаза смотрели масляно и гадко. И весь он был масляным и гадким. И всё вокруг него становилось именно таким. Особенно Казанцева, равнодушно наблюдающая за их перепалкой.

«Завтра же пересяду», — подумал Фрост, развернулся и пошел к перекрестку.

Из окон старого дома была видна и школа, и двор, и забор вокруг. Шансов, что к вечеру до гражданина Казанцева дойдут слухи, с кем и где околачивается его дочурка, предостаточно. На этой мысли можно было продержаться ближайшие три с половиной часа.

А дальше начнется работа. Когда Фрост работал, то не концентрировался ни на чем, кроме механической памяти рук и максимального напряжения внимания. Это было четвертым постулатом претерпевания — оставляй школьное дерьмище в школе, а дома спи, ешь и работай. Если придерживаться четвертого правила, то первые три однажды потеряют актуальность.

И вот тогда начнется жизнь. Ни днем раньше. Ни днем позже. Именно тогда.

Уже перед домом, кособоким и подтопленным, Фрост достал из кармана телефон. От злости руки стали ледяными, пальцы слушались плохо. Или это от кулаков, которые Фрост сжимал всю дорогу в переполненном автобусе, пахнущем бензином и луком. Даже музыку слушать не хотелось. Только не хватало еще одной обнадеживающей оды радости, которая обязательно случится, стоит только подождать.

В чате команды предвкушали вечерний замес, мерились статами и разминали кисти рук. Если завалятся сегодня, дальше уже не пройдут. И никакой тебе половины суммы, Феденька. Не помогут папины слезки.

Sene4ka: Федя, привет!..

Фрост почти не заглядывал в аську — хватало общения в гильдии. А тут сторонний контакт, дурацкий ник — Sene4ka. Палец завис над экраном. Сенечка, говоришь? Ну-ну. Единственный известный ему контакт с таким именем буквально полчаса назад прятался под боком у Почиты. Фрост попытался вспомнить, когда ему в последний раз писал кто-нибудь из класса. Никогда, наверное. Только в учебной группе «ВКонтакте», куда Марго строчила грозные сообщения, когда была не в духе. И даже там Фроста не тегали. Даже не вспоминали про его присутствие, всегда бы так. А тут целое сообщение. От самой Казанцевой. Грех не прочитать. Палец тапнул по сообщению. Телефон подумал половину секунды и развернул девственно-чистую переписку с одним-единственным вопросом:

Скажи, пожалуйста, не мог бы ты мне помочь разобраться в теме по физике?

И рыдающий смайлик.

Пустое место на листе, где должна быть контрольная. Жалкое молчание у доски. Мучительные вздохи под локтем у Фроста. Сочувствие вспыхнуло было, но тут же затухло в безвоздушном пространстве перманентной злости. Меньше бы терлась рядом с Почитой, больше бы сидела за учебником.

Фрост запрокинул голову, втянул воздух сквозь зубы. Небо набралось глубокой синевы. На его фоне пожелтевшие листья каштанов стали почти ореховыми, как на картинке. Из приоткрытой кухонной форточки доносился слабый запах сигаретного дыма. Фрост потоптался на крыльце, прокашлялся и медленно зашагал по лестнице, чтобы папа успел спрятать следы преступления. Мама говорила, что любить — это принимать слабости другого. Папины слабости Фрост принимал. Остальные — не собирался. Даже свои собственные.

На ходу Фрост закрыл наметившуюся переписку с Сеней. Заблокировал ее точечным нажатием, как прицельным выстрелом. Спрятал телефон обратно в карман.

Теперь пальцы слушались его лучше, но кисть все еще поднывала. Фрост остановился на предпоследней ступеньке, развернулся и бегом спустился вниз, снова окунулся в плотный осенний воздух. У леса было холоднее, чем в городе. Почти настоящая осень. Тропинка до сторожки петляла в перелеске, потом уходила в глубину. Папа дежурил там один, без сменщика, но позволял себе перерывы и возвращался домой, чтобы полежать на ортопедическом матрасе. Последние годы спина болела все чаще, перерывы становились все длиннее, а папа смеялся, мол, совсем старый дед стал, одно кряхтение. А Фрост мысленно добавлял к сумме, которую необходимо заработать для переезда к морю, обследование и лечение, профилактику и физиотерапию, а может, и санаторий какой.

Домик сторожки вынырнул из-за деревьев, и Фрост прибавил шагу. Под кроссовками хлюпала грязь, зато пахло хвоей и смолой. Каштаны сменились соснами, серая асфальтовая пыль — мхом и сухими иголками. Фрост дышал глубоко и часто. Так дышат после слез. Когда внутренняя горечь уже схлынула и осталась сосущая пустота, которую необходимо заполнить. Чем угодно. Даже воздухом.

В предбаннике Фрост пошарил под связкой газет для розжига печки, нашел ключ от сарайки и сразу пошел туда. Курил папа после выпитого чая, но до получасовой дремы. Тридцати минут за старым сарайчиком, оставленным еще предыдущим лесником, хватит. Там, где на поваленной сосне расставлены банки, а в воздухе отчетливо пахнет порохом. Постоянно пахнет порохом.

Ружье стояло в углу сарайки, Фрост подхватил его и привычно удивился тяжести. Взял патроны — три штуки, чтобы не слишком заметно уменьшить папин запас. Вышел наружу. Встал метрах в ста до банок. Одна огурцовая, с цветастой этикеткой «Дядя Ваня», другая — из-под сливового компота, третья совсем затертая, не разберешь. Расставил ноги пошире, развернулся вполоборота.

Чуть глубже в лесу надрывно трещала сорока. Фрост рассеянно подумал, что сгонит ее подальше своим грохотом. Но мысли в нем уже замедлились и растворились. Не осталось ничего, даже маминого присутствия, которое он постоянно ощущал где-то на краю сознания. Между ним и охотничьим ружьем не оставалось места для мамы. Ружье пришло в жизнь Фроста, когда мама из нее вышла, не объяснившись толком. Она сама говорила: свято место пусто не бывает. Место выжженной пустыни тоже заполняется с удивительной скоростью, мам.

Первый выстрел разошелся по лесу раскатистым эхом. Фрост пошевелил челюстью, чтобы отложило уши. Баночные осколки блестели в траве. От «Дяди Вани» не осталось даже пестрого клочка. Отдачей больно дернуло плечо, зато кисти стали легкие и подвижные. Леденящая злость уходила из них.

Фрост перезарядил ружье, прицелился в следующую банку. Нет, он не представлял, что это Почита со всей его ленцой и телячьим взглядом. Нет, не представлял. Просто жал на спусковой крючок. Перезаряжал. И снова жал.

Грохот разносился по лесу сразу во все стороны. От сторожки в лес. От сторожки в Лебяжье. От сторожки к приоткрытой кухонной форточке. Но мама учила принимать слабости тех, кого любишь. А папа был лучшим из ее учеников.

[3] Цитата из песни «Та4то» группы «Бумбокс», автор текста А. Хлывнюк.

[2] Цитата из песни «Можешь лететь» группы «Анимал ДжаZ», автор текста А. Красовицкий.

[1] Цитата из песни «Можешь лететь» группы «Анимал ДжаZ», автор текста А. Красовицкий.