Глава 10 Сеня

Фрост так и не вернулся. Сеня какое-то время сидела, держась за край стола. Колено еще помнило его ладонь — сухую, горячую, с острыми костяшками пальцев. Там будто остался след, отпечаток, как от кружки на столе. Звонок только успел затихнуть, как Фрост сорвался с места и выбежал в коридор. Сеня тоже встала, но не пошла вслед за Фростом, только проводила его взглядом.

— Носишься как ошпаренный, Морозов! — крикнула вслед Марина Аркадьевна.

— В туалет, наверное, побежал, — лениво откликнулась Лилька; остальные так же лениво посмеялись.

Сеня пожала плечами и осталась у парты. Если сейчас пойти его искать, это будет... как? Слишком. Слишком стремно, слишком явно. Вдруг он просто пошел перевести дыхание? Вдруг он вышел позвонить папе? Не к ней же привязан весь его маршрут. Сеня опустилась на стул, зачем-то взяла дневник, начала его перелистывать. Страницы шуршали, как сухие листья.

— Одиннадцатый «Б». — Марго появилась в дверях, как на пружинке выскочила. — У нас важное дело.

Переступила порог кабинета, каблуки заскрежетали о линолеум.

— Деньги на выпускной, — сказала она, не здороваясь. — Я вчера всех родителей обзвонила, половина была не в курсе. В следующий раз будете важные объявления записывать в дневник, как первоклашки, и чтобы с подписью родителей на следующий же день!.. А твоя бабушка, Ахмедова, меня даже не узнала!

Лилька вальяжно потянулась за кошельком, только резко очерченной черной бровью повела. Сеня заранее положила конверт с деньгами в дневник — чтобы не перепутать и не потерять.

— Все внесу в список. — Марго бросила папку на первую парту, раскрыла, достала ведомость. — Казанцева, начнем с тебя.

Сеня вздрогнула, поднялась, вытянула из дневника белый конверт. Пальцы тут же вспотели, шершавый край липнул к коже.

— Здесь. — Она положила конверт Марго на папку.

— Так. — Марго поставила около фамилии Сени галочку. — Может, папа твой захочет нас отдельно поддержать?

Сеня почувствовала, как к ушам приливает кровь.

— Я уточню, — пробормотала она.

— Вот уточни, пожалуйста, — кивнула Марго и тут же потеряла к Сене интерес. — Афонин.

Настька уже открывала кошелек, — видимо, они скидывались вместе с Вадиком.

— Маргарита Олеговна, а в рассрочку нельзя? А то мама еще денег не присылала в этом месяце, — спросила Лилька.

— Рассрочку будешь в банке просить, когда вырастешь. — Марго даже не улыбнулась. — У тебя, Ахмедова, всегда какие-то обстоятельства. Могла бы помад не покупать в этом месяце, глядишь, и деньги появились бы.

Лилька смерила Марго взглядом, но промолчала. Вытащила из кошелька деньги и положила на учительский стол.

— Морозов. — Марго обвела взглядом класс, сузила глаза. — Морозов где?

Сеня почувствовала, как у нее поджимается живот.

— Только что был, — неуверенно ответила Женя, — но ушел. Может, болеет еще?

— Часто он у вас болеет, — едко заметила Марго. — Потом не удивляйтесь, что среднего балла для целевого направления в классе не хватит. Это и тебя, Епифанцева, касается.

Женя испуганно обернулась на остальных. Сеня уставилась в окно.

— Ладно, — подытожила Марго, закрыла папку, сложила деньги в свою маленькую сумочку, поправила ее на плече. — До выпускного еще дожить надо. — Она обвела класс взглядом, задержавшись на пустом месте Фроста. — Праздновать будет тот, кто экзамены не завалит.

И ушла, оставляя после себя облако горького парфюма.

Бэшники еще немного погудели и начали рассаживаться на следующий урок. Сеня старательно раскладывала тетради, выровняла учебник, чтобы он лежал ровно посередине парты. Она все время посматривала на дверь. Сейчас Фрост зайдет, хмыкнет, кинет рюкзак на пол. Но звонок прозвенел, зашел Гусев, урок начался, а Фрост так и не появился. С каждой минутой пустое место рядом становилось все более тревожным. Будто Фрост сбежал не из-за чего-то стороннего, нет, это из-за ее коленей, ее дыхания, ее возбужденного румянца на все лицо. Сеня старательно делала вид, будто записывает с доски, а сама разглядывала бэшников. Неужели никто не поинтересуется, куда делся Фрост? Вот Почита, например, ему же вечно есть до всего дело. Но Почита сидел в своей обычной позе — развалившись, с полуулыбкой, словно все происходящее тут его слегка забавляло. И руки закинул за голову, будто не на уроке сидит, а на пляже. Сеня присмотрелась к рукам. Вздрогнула. Костяшки на правой были сбиты, кожа содрана, местами чуть припухла, одна косточка так и вовсе посинела. Может, упал где-то. В футбол играл, поцарапался. Но в груди уже скреблось.

Гусев ходил вдоль доски, записывал длинный пример, в котором Сеня запуталась почти сразу. Мел скрипел, оставляя белый след. Сеня пыталась вникать, но буквы расплывались. Она не выдержала, медленно сползла под партой к своему рюкзаку, нащупала телефон. Экран вспыхнул, как фонарик под одеялом. Иконка аськи, зеленый цветок.

Sene4ka: ты куда пропал?

Подумала секунду.

Sene4ka: тебе плохо?

Сообщение ушло. Больше ничего. Не печатает, не прочитал хотя бы. Гусев отвернулся от доски и внимательно посмотрел на Сеню, строго покачал головой. Сеня положила телефон на дно рюкзака. Нужно было просто пережить математику, а после она со всем разберется.

На длинную перемену она вышла как во сне. Коридор был набит, как маршрутка в час пик. Кто-то понесся по лестнице, цепляясь за перила, кто-то уже подпирал подоконники. Окна запотели, Сеня спустилась к спортзалу и пошла в сторону курилки, оттуда тянуло табачным дымом — значит бэшники собрались.

Во двор вела боковая дверь, тяжелая, с облезлой краской. Сеня толкнула ее плечом и вышла во влажный воздух. Осень взялась по-настоящему: траву прижало, асфальт был темный, как мокрый грифель. За спортзалом, там, где стену прикрывали какие-то щиты, клубился дымок.

— О, Казанцева. — Лилька выглянула из-за угла, растянула губы в кривой улыбке. — Залетай к нам. Только аккуратнее, а то Марго уже вокруг школы круги наматывает, как волчица.

Сеня послушно завернула в закуток курилки, Лилька успела вернуться к стене, упереться в нее лопатками, ее короткая куртка задралась и оголила полоску кожи на животе. Почита потянулся и провел по голой коже металлической частью зажигалки, Лилька ойкнула и выдала ему подзатыльник. За ними лениво наблюдал Афонин, его правая рука лежала на Настиной шее, Сеня заметила, что пальцы его сжимаются, как ошейник. Женя стояла рядом, с подрагивающей сигареткой, под глазами у нее собрались тени.

— Я все равно экзамены не сдам, — тараторила она. — Хоть убейся, не сдам. И мать меня убьет. Скажет: мы на тебя ставили, блин. И на выпускной не пустит. Скажет: сиди дома и думай о том, как сгниешь под мостом.

Она попыталась улыбнуться, но вышло криво.

— Да ладно тебе. — Лилька кинула бычок в банку, но промахнулась. — Сдашь ты все. Ты ж умная, ну, не тупее меня, короче.

— Если ты не поступишь, бабка твоя и не заметит. — Женя дернула уголком рта. — У тебя вообще план-капкан: либо рок-звездой стать, либо продавщицей на вокзале. А у меня план: либо я поступаю, либо меня выкидывают в окно, только живем мы на втором этаже, так что я остаюсь живая, но с переломанным позвоночником.

Еще одна затяжка, пепел осыпался на балетки.

— Короч, мне хочется затусить сегодня, — выдохнула Женя вместе с дымом. — Не потом, когда меня уже вышвырнут. Прям сейчас. Чтоб не вся эта сопливая хрень про выпуск во взрослую жизнь, а нормальная туса. Чтобы музыка, бухло, чтоб никто меня не строил.

Сеня растерянно огляделась, поискала глазами Антона, кажется, только он и остался адекватным среди всех остальных. Антон сидел на бетонной плите и равнодушно смотрел сквозь мелкий дождь и пустое футбольное поле куда-то далеко-далеко.

— Ну так и затусим, в чем проблема, — хохотнул Почита.

Все повернулись к нему. Антон, впрочем, даже не пошевелился. Если бы у Сени еще были силы, она бы начала переживать еще и за него, но все ее сознание было заполнено тревогой о Фросте. И немного о плаще с деньгами в кармане, оставшемся дома.

Почита курил, хищно зажав сигарету зубами, и поглаживал здоровыми пальцами сбитые костяшки. При каждом слове сигарета чуть подпрыгивала у него во рту.

— У нас же теперь фонд есть. — Почита дернул подбородком в сторону школы. — Видели, как Марго сегодня конвертики собирала? Это же, по сути, наши бабки. Мы скинулись — уже молодцы. Почему ими должна распоряжаться эта Марго?

Лилька хмыкнула:

— Ну, потому что Марго класснуха, так-то.

— Плевать. — Почита вынул сигарету и сплюнул в сторону. — Мы же не маленькие уже. Хочется потусить до того, как нас разнесет ЕГЭ. Так давайте заберем свое и устроим себе нормальный вечер.

— Ты хочешь забрать деньги у Марго? — тихо переспросил Антон. — Ты вообще в своем уме? Она же нас сожрет. По одному. Она и так сегодня на всех смотрела как на... — он запнулся, подбирая слово, — недоделанных.

— Да она не в курсе, сколько там в точности, — отмахнулся Почита. — Она что, пересчитывать будет при нас? Нет. Она дома пересчитает. И удивится, что ей недоложили. Мы скажем: ой, наверно, кто-то из родителей забыл отдать. Или это ашники недонесли. У нее этих ведомостей сто штук.

— Она устроит жуткий скандал, — упрямо повторил Антон.

— Да ладно тебе. — Почита фыркнул. — А если Марго нужен козел отпущения, то у нас есть отличный кандидат. Повесим все на урода Морозова. И двух зайцев пришибем: потусим и от придурка избавимся.

Сеню словно облили холодной водой. Воздух вокруг стал плотнее, дым вязким.

— С чего вдруг Морозов? — спросила она, прежде чем успела прикусить язык; голос прозвучал тоньше, чем хотелось.

Почита повернул к ней голову. Глаза узкие, прищуренные, злые.

— А кто у нас сегодня так вовремя слинял, а? Не сдал ни копейки. Марго это заметила. И вообще, он конченый, с ним по-любому разобраться надо.

Бэшники напряженно молчали. Только Лилька вышла под дождь и покрутилась там, подставляя лицо каплям,

— Не, ну правда, смотрите: у Марго пропадают бабки — у нас есть подозрительный тип, который должен был сдать, но не сдал, и вообще у него рожа... — отмахнулся Почита, — ну, вы поняли. На него всё и спишут.

— Это не по-человечески, — сказала Настя. Голос у нее немного дрогнул, но она продолжила: — Вы чего несете вообще? Это кража. Настоящая. Это уголовка. Если что, вы сами потом обосретесь, когда домой менты придут.

— Да не придут, — отрезал Афонин и крепче сжал пальцы на Настиной шее. — Почита дело говорит. Если аккуратно сделать, никто не докажет. А Морозов... — Он пожал плечами. — Мне на него вообще похеру.

— Антон, — теряя всю решительность, попросила Настя, — скажи хоть ты им.

Антон вздрогнул.

— Я... — начал он, потом посмотрел на Женю. Та стояла, наклонив голову, сигарета догорала, пепел едва держался.

— Я не хочу, чтобы из-за нас Морозов сильно вляпался, — ответила Женя на его просящий взгляд. — Я просто говорю, что мне страшно. Мне реально страшно, что я экзамены не переживу. И мне хочется тупо пожить, понимаешь?

Антон дернул подбородком.

— Да я понимаю, — сказал он. — Но...

— Да никто тебя не заставляет у нее сумочку из рук вырывать, — вмешалась Лилька. — Можно же по-умному. Ты же к ней сегодня на доп пойдешь? Ну и вот. Просто вытащишь из сумочки конверт, делов-то.

Внутри у Сени начала подниматься тошнота. Картина нарисовалась слишком отчетливо: Марго, присевшая на край стола и сухим голосом объясняющая задачку, отворачивается к доске и Антон аккуратно двигает стул и наклоняется к ее сумочке. Сеня зажмурилась.

«Вы что, совсем охренели? Не смейте подставлять Федю! Вы ногтя его не стоите! Вы только делаете вид, что крутые, а на самом деле вы дети! Злые дети!» — крикнула Сеня в тупые лица бэшников и даже на секунду поверила, что сделала это вслух. Но вокруг никто не дернулся, значит фраза так и осталась внутри.

— Нет, я не стану копаться в вещах Марго, — твердо сказал Антон.

— А вот и зря, — мягко, почти ласково проговорила Женя. Она выбросила окурок, растоптала его кроссовкой. — Прикинь, как Марго взбесится, если поймет, что кто-то залез в ее святую сумочку. Ты же сам терпишь постоянно, когда она на тебя орет, когда она тебя трогает, когда домашкой тебя заваливает, да? Неужели тебе не хочется взбесить ее в ответ, по-настоящему? Вот так, чтобы ее прям перекосило.

Антон отвел взгляд, снова уставился в дождливую пустоту.

— Я... не знаю, — наконец пробормотал он.

— Знаешь, — настаивала Женя. — Просто боишься вслух признаться. Это нормально. Я тоже боюсь. Я вообще всего боюсь. Но если мы сейчас ничего не сделаем, все будет как всегда. Она орет — мы терпим. Они решают, как нам жить, — мы только выполняем. А так мы хотя бы раз решим сами.

Сеня слушала Женю и сама будто раздваивалась. С одной стороны — сковывающий страх перед большой бедой, с другой — отчаянное желание что-то изменить, сделать иначе, сделать назло.

— Антон, — повторила Женя уже тише, почти шепотом. — Ну пожалуйста. Ты же умный. Ты все рассчитаешь. Сделай это ради нас, пожалуйста. Ради меня.

Антон провел рукой по волосам, взъерошив и без того торчащую челку.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я подумаю.

— Ха, чувак, ты это сделаешь, — довольно констатировал Почита. — Ты точно это сделаешь.

Антон фыркнул, кажется, он уже улыбался дождливой полоске леса за спортивным полем. Женя наклонилась и обняла его, уткнулась носом ему в макушку.

Сеня все это время стояла чуть в стороне, прижимая к себе ремешок сумки, как спасательный круг. Плечи затекли, пальцы застыли от холода и напряжения. Каждый раз, когда она открывала рот, чтобы сказать: «Вы что творите, это же пиздец, вы же Фросту жизнь сломаете!..», слова застревали в горле. Сеня проверила телефон. Фрост не отвечал.

Сеня отчетливо представила, как он сидит где-то в своей комнате, с той своей черной толстовкой, с насморком, с головной болью, и даже не подозревает, что в это время за его спиной уже строится аккуратный план, как сделать его крайним. Представила, как Марго, узнав о пропаже, развернется на каблуках, упрется взглядом во Фроста, а он — как всегда — чуть усмехнется уголком рта, вместо того чтобы оправдываться. И все решат, что это, конечно, он украл деньги. Надо сказать им, сказать, что это бред. Что это так нельзя. Но язык прилип к нёбу.

— Мне в класс надо, — вместо этого сказала Сеня. Голос звучал отстраненно, как будто принадлежал кому-то другому. — У меня вещи там.

— Тебя никто не держит, Казанцева. — Лилька отмахнулась. — Все равно ты сегодня пришибленная... К вечеру взбодрись, а то пропустишь тусу века. Если мы не обосремся, конечно.

— Да не обосремся мы, — уверенно ответил Почита. — Все будет четко. Вот увидите.

На негнущихся ногах Сеня пошла обратно к школе. Асфальт под ногами был неровный, вода собиралась в выбоинах. Где-то позади еще раз хохотнули, кто-то чиркнул зажигалкой. В кармане телефона не было вибрации. Она достала его, все-таки проверила: никакого нового сообщения от FROST().

Может, он реально заболел и спит. Или у него дома что-то случилось. Или он просто не хочет разговаривать. Такое ведь тоже бывает. От этой мысли стало еще хуже. В коридоре было жарко. Сеня остановилась перед учительской, взялась за ручку и на секунду задержала руку. Можно было прямо сейчас разыскать Марго и выдать ей план бэшников. Остановить их до того, как они натворят дел. Спасти Фроста от надвигающейся беды. Обречь себя на тычки, издевательства и мутные плевки в спину прямо до выпускных экзаменов. Сеня отпустила ручку, будто та обожгла ей пальцы.

Сеня весь урок косилась на телефон, лежащий в раскрытом пенале между линейкой и жвачкой. Экран был черным и упрямым, будто нарочно. Внутри у нее все тянуло, как ватой заливали грудь. Хотелось нажать кнопку, еще раз посмотреть, вдруг там уже есть новое сообщение. Но Марго ходила по рядам, заглядывала в тетрадки, и телефон трогать было страшно. На перемене Сеня все-таки не выдержала. Заставила себя выйти в коридор, дождалась, пока шум вокруг немного утихнет, прижалась плечом к холодной стене рядом с окном и включила экран.

Ничего. Ни новых сообщений, ни зеленого значка «онлайн». Отправлено. Доставлено. Не прочитано. Сеня написала еще:

Sene4ka: Фрост, ответь, пожалуйста.

Палец завис над отправкой, но все равно нажал. Сообщение улетело, стало последним в цепочке, аккуратно легло к остальным, тоже серым. Сеня представила, как у Фроста на телефоне вспыхивает экран. Как он морщится и даже не берет телефон в руки. До конца урока Сеня переписывала с доски в тетрадь, но каждое слово тут же выцветало. Перед звонком она решилась на еще одно сообщение.

Sene4ka: я могу после школы к тебе заехать. мы недолго. просто побуду рядом.

Подумала секунду, стерла «просто побуду рядом», написала заново: «принесу тебе тетрадки». Потом снова стерла. Оставила только: «могу заехать».

Звонок прозвенел неожиданно громко, бэшники зашуршали тетрадями, стулья скрипнули. Марго крикнула что-то про домашку, но Сеня уже ничего не слышала. Ее выбросило из класса взрывной волной. И Сеня побежала к выходу. Надо ехать к нему, надо увидеть его, надо его предупредить.

Холодный воздух ударил в лицо, когда Сеня выскочила из школы во двор. Небо подвисло над крышами серым полотном. Сеня протиснулась между двумя подростками, почувствовала запах дешевого дезодоранта и сладкий дым.

И увидела маму.

Та стояла прямо у школьных ворот как памятник всеобщему осуждению. Пальто застегнуто на все пуговицы, шарф аккуратно подоткнут, волосы собраны в пучок, хоть на паспорт фоткай. Лицо натянуто и бледно, будто его долго держали в холодильнике. Взгляд — прицельный, тяжелый.

— Мам? — Сеня споткнулась на ровном месте. — Ты чего здесь делаешь?

— Жду тебя, чтобы отвести домой, — отчеканила мама.

Мимо них пронеслась стая мелких, кто-то оглянулся, прыснул от смеха. Сеня сделала шаг назад, пытаясь сохранить хоть какое-то расстояние.

— Мам, мне нужно... — Она попыталась подобрать слова. — Мне нужно к одной однокласснице. Это по учебе.

— К однокласснице? — Мама даже усмехнулась, но уголки губ тут же опали. — Не к той ли, с которой ты на маршрутках катаешься не пойми куда? И ладно бы с девочкой какой! Так нет, с дебилом патлатым! Совсем стыд потеряла и к нему собралась, да?

Сеня вздрогнула.

— Он не... — начала она, но мама не дала ей договорить.

— Рот закрой, — прошипела она еле слышно. — Дома поговорим.

Она схватила Сеню за локоть. Сеня попыталась вывернуться, но мама только крепче сжала руку.

— Больно!

— Хорошо, что больно, — отрезала мама. — Может, хоть так поймешь.

Они вышли за ворота. Школа осталась за спиной — серый прямоугольник с рядами окон.

— Мам, ну я просто с мальчиком подружилась, что здесь такого? — не выдержала Сеня, когда они перешли дорогу.

Мама остановилась резко, так что Сеня едва не врезалась в нее.

— Что такого? — повторила она, медленно оборачиваясь. Глаза были блестящие, с красными прожилками. — Ты воруешь деньги, Сеня. Ты воруешь из моего кошелька деньги, а я их откладывала, чтобы зимой тебе дубленку купить. Как думаешь, что здесь такого?

Сеня почувствовала, как желудок стянуло кольцом. Ей хотелось одновременно и сбежать, и провалиться сквозь асфальт.

— Мама, я... — Она судорожно вдохнула. Нельзя врать. Сейчас нельзя. Она уже и так врет слишком много, в голове целый клубок из «потом объясню» и «оно само как-то». — Да, я брала у тебя деньги... Немножко.

Слова прозвучали тихо, почти неразборчиво. Но мама услышала.

— Брала, — медленно повторила она, будто пробуя на вкус это слово. — Ты брала. И куда, интересно, ты их девала?

Сеня раскрыла рот, но и правда не знала, как объяснить, чтобы это не звучало как полный бред. «Я сначала просто хотела расплатиться за уроки, потому что мне нужна помощь с физикой и математикой. А потом все так закрутилось, мама, и теперь я не знаю, как быть. Я в такой беде, мам. Но главное, он в такой беде». Все это казалось таким нелепым, что язык сам не поворачивался.

— Я... хотела заплатить, — выдавила Сеня. — Репетитору.

— Репетитору. — Мама хрипло рассмеялась. — Репетитору она хотела заплатить. А репетитор этот не патлатый, а? — Она махнула рукой куда-то в сторону, словно Фрост стоял там, за остановкой, спрятавшись за деревом. — Этот, с хвостом как у девки, да?

— Он не... не такой, — сказала Сеня, и голос сорвался. — Он просто... Он помог мне с задачами. И я сказала, что... что так будет честно, если я...

— Если ты будешь платить, — оборвала мама. — То есть мало того что ты тянешь из дома деньги, так ты еще и... — Она запнулась, будто испугалась собственной мысли. — Ты вообще в своем уме, Сеня? Пока твой отец пашет на заводе как ненормальный, чтобы у нас был свет, вода, еда на столе, ты... таскаешь деньги из кошелька, чтобы отдавать их какому-то сопляку?

Сеня почувствовала, как в груди вспыхнуло — не горячо, а, наоборот, ледяным огнем.

— Он не «какой-то», — сказала она. И удивилась, насколько твердо прозвучал ее голос. — И отец... он... Он не ради нас пашет. Ему на нас плевать.

Мама дернулась, будто ее ударили:

— Что ты сказала?

— Ему на нас плевать, — повторила Сеня, уже не в силах остановиться. Слова сами вылетали из ее рта. — Он все делает ради себя. Чтобы не сидеть с нами дома. Чтобы не слушать, как ты ему рассказываешь про ваших тупых знакомых. Чтобы не видеть меня. Ему проще на заводе торчать и проверять там свои железки, чем... чем быть моим отцом.

Секунду стояла мертвая тишина. Машины проезжали по дороге, кто-то громко смеялся у киоска, над остановкой хлопнула надорванная рекламная растяжка, но все это было где-то в другом мире. Ладонь мамы взлетела почти без замаха. Пощечина была такой громкой, что Сеня на миг оглохла. Мир дернулся, ушел в сторону. В глазах мелькнули белые круги, как от вспышки фотоаппарата. Щеку тут же обожгло, будто к ней приложили раскаленный утюг.

— Не смей, — прошипела мама. — Никогда. Больше. Так говорить о своем отце.

Сеня стояла, зажав зубы, чтобы они не застучали. Она ждала, что сейчас заплачет, но слезы не шли. Тело превратилось в деревянный манекен: руки, ноги, шея — все словно чужое.

— Домой, — сказала мама. Голос снова стал ровным, почти спокойным. — Сейчас же.

Они шли молча. По пешеходному переходу, мимо сгнивших цветов в клумбах Зинаиды Андреевны, потом по двору, где ветер гонял обрывки пакетов, мимо бабки с лохматой собачкой, которая, кажется, что-то им сказала вслед. Сеня не слышала ни слова. В голове пусто шумело.

У подъезда мама пропустила Сеню вперед, но руку не отпустила. Они поднялись по лестнице, ключ громко повернулся в замке. В квартире пахло чем-то кислым.

— Телефон, — сказала мама, протягивая ладонь.

Сеня послушно достала мобильный из кармана и положила ей на ладонь. На секунду экран загорелся — на заставке вспыхнула ворона на проводе, и никаких новых сообщений. Мама тут же нажала кнопку, экран погас.

— В комнату, — сказала она. — И не выходи, пока не скажу.

Сеня прошла в свою комнату, как во сне. Мамины шаги были у нее за спиной, тяжелые, быстрые. В комнате было прохладнее, чем в коридоре. На стуле лежали вчерашние джинсы, на подоконнике — кружка с засохшим чаем, на стене косо висел плакат со «Сплинами». Все было как всегда. Только внутри все было не так.

Мама подтолкнула ее внутрь, дернула дверь и щелкнула замком. Щелчок прозвучал очень громко. Сеня стояла посреди комнаты, не зная, что делать с руками. Хотелось схватить что-нибудь и бросить в стену. Или лечь лицом в подушку и орать до хрипа. Вместо этого она просто медленно опустилась на стул у стола, почувствовала, как деревянное сиденье холодит бедра через ткань юбки.

Комп на столе, все еще подключенный к интернету по кабелю. Кажется, мама, в спешке отбирая телефон, про компьютер совсем забыла.

Сеня вжала кнопку включения, системник зашумел. Экран загорелся, пару секунд помигал, потом появился знакомый рабочий стол с папкой «Учеба», папкой «Мусор» и значком браузера. Внизу — маленький значок Сети, крошечные лесенки.

Интернет еще был.

Сеня дрожащими пальцами открыла браузер, зашла в знакомую группу. Группа «Тру-Бэ» во «ВКонтакте» встретила ее новой цифрой в скобках: (36) у обсуждения выпускного. Тридцать шесть непрочитанных сообщений. Пока Сеня ехала домой и получала пощечину, жизнь класса успела продолжиться без нее. Она кликнула.

Строчки посыпались вниз.

LILYALI00: бляяя, я не могу

LILYALI00: он реально взял??

PO4ITA$: да, детка

PO4ITA$: я ж говорил, Дрозд у нас птица с яйцами

AFONYA: не пиши такое, долбоеб

DRZD1414: куда мне теперь эти деньги девать?

JenyaKiss: Марго точно не заметила?

DRZD1414: нет

PO4ITA$: ну сегодня не заметит сто про, у нее этих конвертов тьма

LILYALI00: а ты часто у нее дома бываешь??

DRZD1414: не твое дело

PO4ITA$: главное, что сегодня ночью тусуем

PO4ITA$: восемь, у курилки, я ключи от спортивного зала возьму, не ссыте, будет жара

Сеня уставилась на переписку. Перед глазами всплыл Антон — с тетрадкой на коленях, со смешной торчащей челкой, сжавший губы, когда говорил, что Марго лучше не злить. Он взял. Он все-таки взял.

Внутри что-то провалилось. Марго заметит. Если не сегодня, то завтра. Если не в школе, то дома, пересчитывая. И тогда начнется. Сеня пролистала чат вниз, надеясь увидеть хоть какую-то строчку про Фроста, хоть шутку, хоть слово. Но там были только обсуждения: где собираемся, где закупаемся. Сеня закрыла обсуждение и открыла аську. Диалог с Фростом был все на том же месте, в самом верху, — она писала ему чаще, чем кому бы то ни было за последние дни. Внизу виднелась ее последняя строчка: «я могу после школы к тебе заехать». Рядом — две серые галочки. «Доставлено».

Фрост так и не прочитал. Было всего-то четверть пятого. Еще даже не вечер. В коридоре бухнуло — мама, очевидно, нашла роутер. Послышалось, как она ругается, сдвигая что-то с полки. Металлический щелчок, потом еще один. На экране маленькие лесенки Сети перечеркнул красный крестик. Страница, которую Сеня пыталась обновить, зависла, потом выдала привычное: «нет соединения с интернетом».

Все. Мир сузился до комнаты, до стола, до крошечного прямоугольника света, в котором больше не появлялись ни новые сообщения, ни зеленые точки онлайн. Фрост по-прежнему молчал где-то там, за границей экрана. Сеня сидела здесь, с горящей щекой и пустой головой, в которой пульсировало: надо было все-таки уехать к нему. Надо было сбежать, пока мама не успела поймать у ворот.

Сеня уткнулась лбом в скрещенные руки, почувствовала, как деревянная поверхность стола давит на кожу. Глаза все-таки защипало, подползали горячие слезы. Но даже в этой злой и мокрой тьме где-то на краю сознания продолжали мигать серые галочки рядом с ее последним сообщением, как маленькие, холодные маячки: доставлено, но не прочитано. Фрост

Температура поднималась волнами — не лихорадка даже, а какой-то мерзкий внутренний жар, как будто под кожей тлел уголь. Стоило Фросту зайти в комнату, как ноги тут же подломились. Он отшвырнул рюкзак, стянул худи — ткань липла к плечам, будто намокла, — и сел прямо на пол. Воздуха казалось мало. Комната медленно плыла, стенки дрожали, как в аквариуме. Он потрогал лоб, отдернул руку: горячий. Только не сейчас. Только не сейчас. Соберись, гребаный ты нытик. Надо было зайти в аську. Просто зайти и написать Сене, что жив, что все нормально, что вечером он подумает, что делать с Почитой, с Грифом, со всей этой дрянью. Что он не пропал.

Фрост включил комп, положил пальцы на клавиатуру — как будто пальцы чужие. Экран медленно вспыхнул, поплыл. Вылезло окно проверки. Пароль. Он ввел. Ошибка. Ввел еще раз. Окно вспыхнуло красным, будто издевалось.

— Да ну на хер... — прошептал Фрост и потер глаза. Они щипали, словно он плакал. Хотя, может, и правда плакал — от температуры мозги плавились.

Он попробовал еще раз. И снова. Система выдавала ошибку. Может, взломали? Может, Почита додумался?.. От самой мысли стало липко. Фрост перелез с кресла на кровать. Сколько времени он потерял, пока возился с паролем? За окном начало темнеть. Телефон. Нужен телефон. Новый. Прямо сейчас. С любым экраном, хоть кнопочный, хоть китайская фигня за тысячу, лишь бы можно было зайти в Сеть и написать Сене. Старый телефон лежал на столе — с раскрошенным экраном, в трещинах, будто его раздавило грузовиком. Фрост взял его двумя пальцами, как умершую мышь, и начал ковырять ногтем треснувшую крышку. Пластик не поддавался. Он нашел ножницы, всунул кончик между корпусом и крышкой, дернул:

— Давай... давай же...

Крышка слетела, ударившись о стену. Под ней — батарея и что-то слипшееся. Нужно было достать симку. Он поддел ногтем металлическую пластинку, вытащил ее. И в этот момент повернулся ключ во входной двери. Фрост вздрогнул так, будто его ударили.

— Федя? — Голос папы был усталым. — Ты уже дома?

Фрост не успел даже умыться. Папа вошел к нему в комнату. Лицо у него вытянулось.

— Федя, ты чего? — спросил папа, указывая на кровь. — Что случилось?..

Фрост поднялся на ноги — слишком быстро, голова тут же поехала в сторону, пришлось ухватиться за стол.

— Ничего, — пробормотал он, — упал.

— Где? На что ты упал, что у тебя с лицом?.. — Папа подошел ближе, схватил Фроста за подбородок и повернул его лицом к свету. — Господи... Ты дрался? Кто тебя ударил?

Фрост выдернул голову, но мягко не вышло — папа держал крепко.

— Я сказал — ничего.

— Ты посмотри на себя! — Голос папы сорвался. — Кровь на руках, нос разбит, глаза дикие... — Он замолчал, присмотрелся. — Федя... Ты под чем-то?

Фрост даже не сразу понял вопрос.

— Под чем? — тупо переспросил он.

— Ты... употреблял? — Папа сжал его плечо.

Слово резануло, как по живому.

— Пап, ты серьезно? — Фрост даже улыбнулся — так странно это прозвучало. — Ты думаешь, я...

— Я не знаю, что думать! Ты весь дрожишь, бледный как мел, глаза бешеные. Так дети себя ведут, когда... когда связываются с наркоманами!

Фрост хохотнул — коротко, зло, как собака гавкнула. Боль тут же отозвалась в разбитом носу.

— С наркоманами? Пап, серьезно? Это ты мне говоришь? А ты видел себя в зеркале, когда приходишь под вечер с работы?

Папа отпрянул:

— Не начинай, Федя.

— Чего не начинать? — Фрост почувствовал, как внутри все лопается от злости. Он давно ждал, когда это произойдет, — и вот. — Ты каждый вечер жрешь свое пиво, каждый выходной валяешься плашмя. Я — наркоман? А ты алкоголик, пап. И все это знают!

Папа побледнел:

— Не надо так со мной разговаривать.

— А как мне с тобой разговаривать? С тобой только мама и умела разговаривать, с ней ты не пил. Ну и где эта мама? Может, это она в тюрьму села, просто чтобы с тобой нянчиться перестать?

— Федь, это взрослые дела, ты ничего не знаешь.

— Знаю. — Голос Фроста стал почти шепотом. — Знаю, что маму в другую колонию перевели. А ты даже не сказал мне. Ни слова не сказал.

Папа застыл. Тишина была такая, что слышно было, как у Фроста колотится сердце.

— Кто тебе... — начал папа. — Откуда ты знаешь про колонию?

— Не важно, — отрезал Фрост. — Важно, что ты молчал. Как будто я маленький. Как будто я тупой.

Папа медленно осел на край кровати.

— Федя... — Он провел ладонью по лицу. — Я знал. Конечно знал. Мы... мы с твоей мамой на связи.

Фрост опустился рядом, ноги его не держали.

— Она... — Папа сглотнул. — Она попросила ничего тебе не говорить. Сказала, что ей стыдно. Что если ты сам спросишь — я расскажу. А ты ни разу не спросил. Ни разу.

У Фроста в голове что-то треснуло. Как лед под ногой.

— Потому что я думал... — Он не закончил. В горле встал горячий ком.

Хотелось остаться одному, подтянуть колени к животу, уткнуться лбом в холодную стену и просто переварить это все. Но во входную дверь резко и громко постучали. Потом еще раз. Папа вздрогнул.

— Это кто? — спросил он.

Фрост только пожал плечами. Гостей он не ждал. Но вдруг это Сеня после уроков приехала к нему на первом же автобусе? Папа тяжело поднялся, Фрост за ним, вместе они подошли к двери, папа щелкнул замком. И сразу отступил в сторону. На пороге стоял участковый. Лицо усталое, равнодушное — как будто он видел тысячу таких квартир и тысячу таких отцов и сыновей.

— Старший лейтенант Лапшин, ваш участковый, — сказал он, чуть кивнув. — Морозовы? В полном составе? Отлично, разговор есть к вам обоим.

Холодная дрожь пробила Фроста от кончика разбитого носа вниз к горячему клубку в животе. Из подъезда в прихожую тянуло сыростью. Фрост поднялся на носочки, заглянул за спину участкового: вдруг Сеня прячется там? Но Сени нигде не было.

Участковый переступил через порог. Ботинки он не снял — только топнул пару раз на коврике, сбивая грязь. В руке у него была мятая барсетка, а пахло от него чем-то железным, Фрост еще подумал, что так и должно нести от мента, не перепутаешь. Папа кашлянул, потер ладонью шею.

— Так что случилось-то, товарищ лейтенант? Вы же обычными соседскими жалобами занимаетесь.

— У нас заявление, — объявил участковый. — Из школы. Говорят, пропала приличная сумма — на выпускной. Классная руководительница уверяет, что деньги мог взять ваш сын. Федор Морозов.

Фрост почувствовал, как внутри все сжалось, будто его ударили в солнечное сплетение. Он открыл рот, но слова застряли в горле.

— Это бред, — глухо сказал он. — Я вообще сегодня только на один урок попал... Я болею.

Лапшин осмотрел его тяжелым взглядом, особенно внимательно разбитое лицо.

— В заявлении сказано, что деньги пропали, когда Морозов Ф. В. ушел с уроков, про сбор средств на выпускной бал Морозов Ф. В. знал и о том, что храниться они будут в личных вещах классной руководительницы, тоже. В общем, велено проверить.

— И что значит проверить? — сорвался Фрост. — Врываться в чужой дом и обвинять меня?

Папа дернулся, будто хотел прикрыть сына собой, потом посмотрел на участкового, попытался сдержать лицо:

— Лейтенант, вы поймите, у нас чужих денег не бывает. И дома у нас все хорошо. Зачем моему сыну воровать?

— Это следствие разберется, — сухо ответил Лапшин. — Но если мы сейчас по-быстрому вещи Морозова Ф. В. проверим и денег не найдем, то дело пойдет быстрее.

— Ордер покажите. — Фрост оперся плечом на стену, чтобы не завалиться.

Лапшин медленно поднял бровь.

— Ордер на обыск выдается при заведении уголовного дела, — насмешливо объяснил он. — А я хочу до дела не довести, понимаете? Просто осмотрю жилое помещение. С вашего согласия.

— Никакого согласия я вам не дам. — Фрост заслонил собой дверной проем.

— Вот только вы — несовершеннолетний. — Участковый криво усмехнулся. — Согласие дает родитель.

Папа обессиленно взмахнул рукой:

— Федь... Дай человеку работать. Если мы его не пустим, будет только хуже. У нас ничего нет. И скрывать нечего.

У Фроста вспотели ладони. Он глянул на отца — тот, казалось, постарел лет на десять за последние полчаса. Плечи опали, взгляд потускнел. Фрост выругался про себя, резко отвернулся:

— Делайте что хотите.

Лапшин работал быстро. Сначала заглянул в кухню. Потом в отцовскую комнату. Потом — в комнату Фроста. И здесь задержался. Увидел рюкзак, распахнул его, перебрал учебники, выложил тетрадь по алгебре, сборник задач по физике, тетрадку с замусоленной обложкой. Раскрыл. Фрост следил за ним, пытаясь сохранить на распухшем лице равнодушное выражение. Лапшин полистал тетрадки — расчеты, формулы, корявые пометки ручкой. Отложил в сторону вместе с рюкзаком.

Поднялся, подошел к окну, дернул штору. Фрост дернулся вместе с ней. Но участковый уже разглядел полоску скотча, прицепленную к углублению под окном. Подцепил ее ногтем и отлепил. На пол выпала пачка денег, скрепленная валиком двумя резинками. Наличка менялы, необходимая для покупки нового железа, шанс на удачный рейд с гильдией, шанс на будущее. Папа побледнел.

— Что это? — спросил он, и голос его сорвался.

У Фроста перехватило дыхание.

— Это... мои деньги, — выдавил он. — Я их заработал.

Но Лапшин уже поднял пачку, размотал, пересчитал.

— Тут... — участковый покачал головой, — тут даже больше, чем у класснухи твоей пропало. Значит, давно подворовываешь. Считай, рецидивист.

— Это мои деньги! — рявкнул Фрост. — Это мои деньги! Я работал!

Лапшин осклабился, блеснули острые мелкие зубы.

— И как такой ссыкун может заработать? — спросил Лапшин. — Наркоту гоняешь?

— А тебя это ебать не должно?! — Фрост рванулся к участковому, но папа схватил его за локоть.

— Федя, тихо, — прошептал он. — Тихо, сын.

Фрост дернулся — резко, болезненно. Но папа держал крепко.

— Значит, так, Морозовы: дальше действуем по протоколу, — сообщил Лапшин. — Я сейчас акт оформлю, потом вы, — он ткнул толстым пальцем в папу, — поедете со мной в участок, переговорим там с директором школы, с руководительницей классной, может, договоритесь на мировую, без уголовки по малолетству обойдемся.

Папа мелко закивал, Фрост зажмурился, чтобы не видеть, как тот унижается перед ментом. Хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться. Лапшин зачитывал вслух:

— Найдено: денежные средства, превышающие сумму кражи из школы номер четыре города Трудового. Предмет изъят. Рапорт будет составлен немедленно.

Папа бормотал что-то. Фрост прислушался:

— Господи... Что же это творится... Господи, за что нам это все?

Папа никогда не молился, да и в Бога не верил, но тут все шептал и шептал, а у Фроста от этого кишки сворачивались в узел.

— Мы же ничего плохого не делали, — сказал папа погромче. — Мы... мы обычные. Мы никого не трогаем... За что нам это все?

Лапшин посмотрел на него долгим взглядом.

— Я только факты фиксирую, — ответил он безжалостно. — Все остальное — комиссия по опеке решит. Вы собирайтесь, а этот, — он кивнул на Фроста, — пусть дома посидит, о поведении своем подумает. Смотри до чего отца довел. — И вышел в коридор, унося с собой пачку денег.

Папа медленно поднялся.

— Пап? — Фрост бросил к нему, застыл в полушаге, не решаясь обнять.

Папа обнял его первым. Их обоих трясло.

— Все хорошо будет, Феденька...

— Пап, я не брал, клянусь! Это мои деньги, я на переезд нам копил, пап...

— Я знаю, Федь, я знаю. — Голос у папы был слабым, он неловко похлопал Фроста по спине и тоже вышел из комнаты.

Фрост дождался, пока захлопнется дверь и стихнут шаги по лестнице. Огляделся — комната после обыска выглядела чужой. Выдвинутые до конца ящики комода торчали, как вывернутые языки. Вещи из них лежали на полу, переворошенные руками участкового. Книги с полки сбились в кривую стопку, стул стоял не на своем месте, сдвинутый к двери. Фрост сидел на краю кровати. Кровать тоже теперь была не его — покрывало скомкано, подушки смяты чужими ладонями. На коврике отпечатались квадратные следы от ботинок Лапшина.

Обыск. Слово из папиных сериалов жужжало в голове, как муха, которую никак не удается прибить.

Фрост обхватил колени руками, сжал до хруста пальцев. В груди что-то медленно плавилось, как пластик возле открытого огня. Было одновременно холодно и душно. В окно втягивался сырой воздух.

Сколько времени прошло? Час? Два? Пять? Уже началась ночь? Следующий день? Фрост провел ладонью по покрывалу, пригладил его. Ногти были обгрызены до мяса. Он даже не заметил, как их сгрыз. Со стен на Фроста смотрели знакомые лица на плакатах — «Сплин» и «КиШ», но они неуловимо поменялись, может, в их напечатанных взглядах появилось презрение? На подоконнике стояла чашка с засохшим кофе, ободок по краю превратился в коричневый отпечаток. И углубление на стене, куда скотчем были прикреплены деньги. Фрост зажмурился. Нужно было дождаться папы. Просто дождаться папы. Он все решит, от всего отмажется. А пока можно встать, умыться и обработать запекшийся кровью нос.

Он не сразу услышал шаги в коридоре — наверное, задремал и через сон подумал, что это вернулся папа и сейчас зайдет в комнату, погладит Фроста по голове и скажет: все нормально, сынок, я им объяснил, они от тебя теперь отстанут и деньги вернули, хочешь, прямо сейчас на них в Тулу уедем? Но шаги были другие. Быстрее. Легкие. Нерешительные. Тень скользнула по косяку. Дверь толкнули чуть сильнее, она заскрипела и открылась. Фрост поднял голову.

На пороге стояла Сеня.

Она казалась еще меньше, чем в школе. Вроде бы та же — в сером свитере, рукава вытянуты так, что почти закрывают пальцы, волосы спутались, чуть прилипли к щекам. Только глаза были другими. Огромными. Черными. Под ними — темные полукруги, будто она вообще не спала на этой неделе.

— Привет, — проговорила она.

Голос дрогнул на втором слоге.

Фрост не ответил. Просто смотрел. На секунду ему показалось, что Сеня ему приснилась.

— Там дверь была открыта, и я зашла. — Сеня сделала шаг внутрь. — Можно?

Фрост пожал плечами. Сеня подошла ближе и наконец разглядела его избитое лицо. Охнула, опустилась на кровать рядом с Фростом, из глаз у нее тут же покатились крупные слезы.

— Это Почита тебя так, да? — Выдохнула, потянулась, но не решилась прикоснуться. — Я видела, у него все кулаки были сбиты... Федя... Тебе больно?

Фрост усмехнулся уголком рта.

— Нет, — сказал он. Голос прозвучал зло. — Как комарик укусил, блядь.

Сеня машинально подняла с пола тетрадку и положила на кровать. Руки у нее дрожали.

— Федя, — тихонько позвала она.

От этого ее «Федя» всегда было странно, вроде бы это его имя, но у Сени получалось произнести его так, что Фроста подкидывало волной теплых мурашек. Даже сейчас. Даже в этот момент. Даже с кровавыми корками в носу. Он бы поцеловал ее, он уже потянулся, но Сеня судорожно вздохнула и выпалила:

— Они хотят тебя подставить. Бэшники. Они договорились стащить деньги на выпускной из сумки Марго, а повесить на тебя.

Она запнулась, закусила губу.

— Я слышала, как они решали все... Я не могла их остановить, я тебе писала, а ты не читал, я тогда хотела приехать, но меня мама встретила. — Она отмахнулась сама от себя, подняла на Фроста плачущие глаза. — Я должна была на них наорать, на бэшников, пойти к Марго, сдать их... Но я испугалась. Федь, надо их остановить, пока они на тебя кражу не повесили, понимаешь?

Фрост молчал. Молчание внутри его стало плотным, как бетонная стенка. Хоть головой бейся — трещин не будет.

— Не надо никого останавливать, — наконец сказал Фрост. — У них уже все получилось. У дружочков твоих.

Это было несправедливо, так говорить ей. Не могла одна маленькая Сеня остановить вечно гогочущее стадо бэшников, но Фрост уже чувствовал, как в груди поднимается густая и тугая злость, похожая на кофе, который убежал и залил плиту. Сейчас эту плиту никто оттирать не собирался.

— Так что спасибо тебе. — Фрост чувствовал, как кривятся у него губы. — Спасибо, что поделилась, как ловко вы это все устроили. Но ты опоздала, я уже в курсе. Ко мне даже участковый пришел с обыском раньше, чем ты. Надо было физру не пропускать, Казанцева, хоть бегать бы научилась.

Сеня вскинула на него несчастные глаза. По щекам у нее разлилась краснота, на одной почему-то гуще, чем на другой. Сеня облизала губы.

— Участковый? Жесть. Федя, давай прямо сейчас пойдем в отделение, и я все расскажу. Про бэшников! Я все переписки их покажу! Федь!

Но Фрост уже не слушал. Он видел только ее — целую, чистую, нормальную. Из другого мира. Из мира, где люди живут семьями, ходят на факультативы, спорят с мамами, ждут сообщений в аське. Не из его мира — мира, где участковый рыщет по комнате, как по свалке, а папа едет в участок отмазывать сына-преступника. Сеня все говорила и говорила, ее слова с трудом проникали через нарастающий гул в ушах Фроста.

— ...Антон тоже понимал, что они перегибают, но... но я думала, все само... все как-то... А потом Почита их подговорил, и Лилька тоже, там еще Епифанцева сказала, что она после экзаменов сдохнет и надо сейчас тусить... Они прямо сейчас, наверное, в школе бухают, сволочи, их убить мало за это все!..

— Стой, — попросил Фрост тихо. — Хватит.

Сеня схватила ртом воздух:

— Я пришла, чтобы...

— Я сказал — хватит, — повторил Фрост и поднял взгляд.

Кажется, вид у него был не очень, Сеня чуть заметно отодвинулась от него на край кровати.

— Федя... — начала она испуганно.

Фрост и сам себя сейчас боялся.

— Уходи, — сказал он. — Просто уходи. Ты такая же, как они. Все вы одинаковые.

— Я... я не...

— Ты знала, — перебил он. — Ты знала, что они там мутят. Что Почита мутит. Что бэшники мутят. И молчала. А теперь пришла... когда уже поздно. Когда всё... — Он запнулся, голос сорвался на хрип. — Когда уже нечего спасать.

Сеня медленно поднялась, попробовала еще раз:

— Фрост... пожалуйста...

— Уходи! — выкрикнул он, сам испугавшись силы своего голоса. — Я не хочу тебя видеть. Ни сейчас. Ни завтра. Вообще.

Она замерла. Слезы текли по ее лицу, она больше не пыталась их смахнуть.

— Я... я просто хотела помочь...

— Поздно, — сказал он тихо. — Просто уйди.

Сеня дрогнула, будто ее ударили. Сделала шаг назад. Потом еще один. Остановилась в дверях, и Фрост понял, что она правда уйдет. Сейчас. В этом дурацком свитере. На улицу, где ветер уже почти зимний, продрогнуть можно за пять минут, а с пневмонией свалиться за десять.

— Подожди, — проговорил Фрост.

Сеня остановилась в проеме. Обернулась. В глазах — надежда, и страх, и слез столько, что можно захлебнуться. Фрост спрыгнул с кровати, нагнулся, схватил с пола черную толстовку. Она была еще теплая и пахла немного порохом, немного кофе. Домом, короче. Фрост протянул толстовку Сене:

— Надень, а то простудишься совсем.

Сеня взяла кофту обеими руками, натянула через голову прямо на свитер. Толстовка оказалась ей как раз, только рукава спрятали пальцы.

— Спасибо, — прошептала она.

И вышла из комнаты, почти сразу захлопнулась дверь. Дом снова погрузился в тишину. Фрост остался один — среди разбросанных вещей, кровавых корочек, пустоты и оглушительного гулкого сердца, которое билось в груди так, словно хотело вырваться наружу. Он уперся лбом в дверной косяк. И впервые за много лет позволил себе разрыдаться в голос — так, как рыдают только потерянные дети, которые поняли наконец, что их никто не ищет. Сеня

Сеня вышла от Фроста, словно выпала из раскаленного нутра дома в ледяную пустоту. Дверь за ее спиной хлопнула глухо, будто отрезая все, что только что происходило, — крик, тяжелое дыхание, его ярость, ее вину, то, что нельзя было исправить ни словом, ни движением. На лестничной площадке было так тихо, что казалось, будто весь дом прислушивается, задержав дыхание. Сеня сделала шаг вниз — колени подогнулись. Она схватилась за перила, холодные и липкие. На секунду ей захотелось задержаться, прислониться щекой к перилам, прикрыть глаза, вдохнуть глубже и просто исчезнуть. Но что-то внутри толкнуло ее вперед, резко, как если бы откуда-то снизу ударил волной горячий воздух.

Она прошла мимо дверей соседей, вышла на крыльцо. Там пахло мокрым железом, прелой листвой и чем-то еще — предчувствием зимы, наверное, которая еще не наступила, но уже стояла рядом. Сеня шла быстро, почти бежала, но не к остановке, а в сторону леса. Оборачиваться было страшно, за плечами тянулась длинная черная тень. Свет от редких фонарей проваливался в мокрые лужи и дрожал там, как простуженный человек. Тропинка к сторожке тянулась между каштанами. На ветках висели остатки листвы, черные от дождя, и вся эта темная вязь казалась узнаваемой, Сеня была здесь всего пару раз, но в памяти отпечаталось в мельчайших подробностях, наверное, потому, что рядом был Фрост и Сене хотелось запоминать каждый момент этой близости. Без него сторожка и лес выглядели почти зловеще, будто место, где можно потеряться и больше не найти себя.

Сеня всмотрелась в слепые окна сторожки. Она помнила, как Фрост открывает ее ключом — быстрым, отточенным движением. Помнила, как он бросает футляр с ружьем на скамейку. Помнила, как они дышали тут в одной тишине. Сеня толкнула дверь наугад: вдруг повезет и Фрост забыл ее закрыть. Повезло. Дверь со скрипом открылась. Внутри пахло холодной древесиной, табаком, чуть-чуть — машинным маслом. Футляр с ружьем висел там же, где всегда, в шкафу под парой рабочих курток. Сеня вытащила его. Вес перетянул плечо, футляр задел колено. Внутри металлически лязгнуло, и Сеня вздрогнула, но никто не выскочил на шум. Сеня перекинула ремень футляра, еще раз осмотрела темную комнату сторожки. На столе стояла магнитола, захотелось включить ее, послушать, с какой песни начнет она проигрывать кассету, но времени не было. Сеня закрыла за собой дверь и поспешила по тропинке к домам.

До остановки она добралась молча, дорога была знакомой. Маршрутка пришла неожиданно быстро, как будто ждала ее за поворотом. Водитель посмотрел на Сеню без интереса, только кивнул на коробку, куда следовало сунуть деньги. Сеня порылась в карманах толстовки, нашла смятые купюры и не глядя сунула водителю. Толстовка согревала озябшее тело особым, чуть стыдным теплом и пахла так, что сладко замирало в животе, только это была чужая сладость, она больше не принадлежала Сене. Фрост ее прогнал, и теперь надо было доказать ему, что она — не одна из бэшников. Что она особенная. Что ей можно доверять. Сеня уселась подальше от водителя, футляр прижала к ногам. Никто не обратил внимания. Никто не спросил. Никого не насторожило, чтó девочка везет в ночи в длинном футляре, похожем на музыкальный.

За окнами проплывали редкие дома, темные остановки, кусты, пустые рекламные щиты. Все было, как обычно, плоско. Настолько, что начинало казаться ненастоящим. На подъезде к школе внутри Сени что-то плотно сжалось. Воздух стал тяжелым. В груди пульсировало громко — так, что она слышала не сердце, а удары, как если бы кто-то стучал кулаком изнутри. Если бы водитель прислушался, он бы точно обратил внимание. Но водитель слушал про фраера, который сдал назад. Ну и отлично. Сеня вышла на остановке. Дождь начинал накрапывать — мелкий, как пыль. Под подошвами мягко хлюпнула земля.

До школы Сеня шла, не позволяя себе сорваться на бег. Обогнула основной корпус, протиснулась в курилку. Там никого не было. Но через мутные окна спортзала были видны размытые отблески света фонариков. Сеня постояла немного, ощупывая ружье через футляр. Еще можно было остановиться. Вернуться в сторожку, повесить ружье на место, заварить чая, попросить о помощи папу Фроста, он бы точно не отказал. Но бэшники тусовались в спортивном зале, и от этого в Сене поднималась обжигающая волна.

Коридор через курилку был темным. Внутри пахло сигаретами, пивом и сладким парфюмом. Сеню затошнило. Теперь она точно не станет покупать такой же, даже если мама однажды простит ее и даст денег на карманные расходы. Голоса слышались еще издалека: смех Лильки, хрипловатый бас Почиты, резкие выкрики, хохот. Тусклый свет мерцал на плитке — голубоватый, дрожащий. Сеня замедлила шаг. Футляр, висящий на плече, бился о бедро, будто подгонял. Она толкнула дверь. Зал был облит светом телефонных фонариков — белым, холодным, резким. Лилька танцевала в центре, кружась, будто пыталась отшвырнуть от себя весь город. На ней было короткое черное платье и колготки в крупную сетку. Она танцевала, поднимая руки к потолку, с бутылкой сладкого пива в одной, с зажженной сигареткой в другой. На матах полулежал Антон, Женя села на него верхом и целовала, навалившись на него так сильно, что тот держал ее за талию обеими руками, пытаясь не дать Жене упасть на него всем телом. На лавочке у стены развалился Афонин, Настя сидела у него на коленях, запрокинув голову ему на плечо, ее длинная коса растрепалась, и волосы рассыпались по ним обоим. Афонин просунул руку ей под блузку и шарил там, пьяно улыбаясь Почите, который разглядывал их с ленивым интересом. На полу валялись пакеты чипсов, бутылки, банки, разбросанные куртки. Музыка была слишком громкой, пережатой, раздражающей. Басы рвались, грохотали, били под ребра. Больше нечего ловить, все, что надо, я поймал, надо сразу уходить, чтоб никто не привыкал, ярко-желтые очки, два сердечка на брелке, развеселые зрачки, твое имя на руке [9]. Сеня стояла в дверях, и никто ее не замечал. Ее снова будто не существовало. Зря Фрост сказал, что она такая же, как все. Нет, она невидимка, как он. Что-то острое скребануло изнутри. Рана, которую Сеня еще не успела в себе нащупать. Гнев, стыд, боль — все вперемешку. Все, что копилось неделями. Все, что сжимало ее горло. Сеня сделала шаг внутрь. Второй. Никто не повернул головы. И в этот момент она поняла — ее действительно никто не заметит. Черная толстовка, капюшон, ночной свет — все делало ее чужой, почти нереальной. Может, она уже умерла, а это ее поехавший дух хочет отомстить гребаным бэшникам сразу и за все. Сеня поставила футляр на скамейку. Сунула в карман пригоршню патронов. Расстегнула молнию — руки дрожали так, что пришлось перехватить двумя пальцами. Раскрыла. Холод металла и запах старого масла ударили одновременно. Она взяла ружье — и вес оказался неожиданно знакомым. Как будто она держала его всегда. Потом все произошло так быстро, что казалось, время рвануло по дуге. Районы-кварталы-жилые-массивы. Сеня подняла ствол вверх. Я-ухожу-ухожу-красиво. Выстрел. Эхо разнесло его по залу, размножило и впечатало в уши. Районы-кварталы! Лилька застыла со вскинутыми руками. Почита повалился на пол и закрыл голову. Сеня перезарядила ружье, руки откуда-то знали, как это делать. Фрост объяснил ей один раз, она ничего не запомнила, но все-таки запомнила. Еще один выстрел. Я-ухожу-ухожу-ухожу-ухожу-кра-си-во. Грохот ударил в потолок, разорвал тишину там, где ей не было места. Плитка осыпалась белой пылью, телефонные фонарики прыгнули, как вспугнутые птицы. Настя соскочила с колен Афонина и побежала к раздевалкам, Афонин ринулся за ней, запнулся и пропахал носом. Лилька упала на колени и закрыла руками уши. Женя визжала, сидя на Антоне, а тот просто закрыл глаза. У тебя все будет класс, будут выше облака, я хочу как в первый раз и поэтому пока! Щелк-щелк-патрон-дуло-крок. Третий выстрел пробил окно, посыпались осколки. Настя застряла в закрытых дверях раздевалок. Афонин остался лежать на полу, только перевернулся на спину и стал похож на гигантского жука. Почита спрятался за козла, лежавшего на боку, и остался там. Бежать им было некуда. Единственная открытая дверь была только в курилке, прямо там, где стояла Сеня. В ее силуэте не было ничего узнаваемого. Ни линии плеч, ни голоса. Ни одного жеста. Только дуло ружья, которое она направила прямо на Лильку, застывшую в центре зала. Лилька пыталась отползти к стене, каблуки неловко скользили по полу, платье задралось. Она была такая жалкая, что Сеню передернуло. Лилька боялась ее. Нет, Лилька была в ужасе. Дуло ружья смотрело прямо ей в лицо. Дуло ружья, лежавшего в руках Сени. Одно движение пальца на курке, и не будет никакой Лильки. Районы-кварталы-жилые-массивы-я-ухожу-ухожу-красиво. Сеня развернулась и побежала.

Через коридор к курилке, а дальше по вытоптанной скользкой дорожке от школы. Подальше-подальше. Сеня выбежала в темный двор, кровь стучала в ушах, она неслась, не видя ничего перед собой, пока не врезалась в кого-то, выскочившего прямо на нее из темноты. Врезалась, замерла, вдохнула поглубже и по запаху узнала — Фрост. Его лицо было белым. Настолько белым, что казалось, он только что вылил на себя ведро ледяной воды.

— Где ружье? — спросил он.

Сеня крепче прижала к себе футляр, не понимая — от страха или желания спрятаться. Фрост тяжело дышал, — наверное, он бежал от остановки, наверное, он хотел ее увидеть, наверное, он хотел ее остановить. Но поздно.

— Ты... стреляла? — спросил он, обхватив ее лицо ладонями. — Сеня, ты в них стреляла.

Он уже знал ответ, но Сеня все равно кивнула. Где-то за школой раздался первый вой сирены. Сеня открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Фрост схватил ружье, вырвал его из Сениных рук.

— Снимай толстовку, — приказал он.

— Что? — Сеня обмерла, прислушиваясь, как к школе приближается полицейский наряд.

— Толстовку. Скорее!

Фрост рывком стянул с нее свою черную толстовку, сбил капюшон. Бросил ружье на землю, судорожно натянул кофту.

— Уходи, — сказал он.

Голос сорвался, надо было что-то сказать, найти слова, но слов больше не было, Сеня даже обнять его не решилась. Только застыла, наблюдая, как Фрост протирает ствол, затвор, цевье от ее отпечатков. И тут же перехватывает ружье голыми руками, будто специально лапает его, оставляя побольше следов. Сирена стала ближе. На асфальт позади школы легла синяя вспышка.

— Уходи сейчас же, — попросил Фрост. — Я очень тебя прошу.

Развернулся и пошел через курилку в спортивный зал. А Сеня побежала прочь, не слыша уже ни треска раций, ни криков, ни пронзительной сирены, разбудившей весь Трудовой. Впереди Сени была только ночь — вязкая, густая, бесформенная. Сеня бежала домой, не разбирая дороги, под ногами у нее хрустела подмерзшая листва.

[9] Цитата из песни «Районы-кварталы» группы «Звери», автор текста Р. Зверь.