Прометей вынес Искру из погреба и, как драгоценную ношу, передал её в руки Варягина и Бориса. Затем, не пересекая черту «чистой» зоны, остановился. Его голубые сенсоры бесстрастно смотрели на Регину и Ларису. Женщины явно растерялись. Мыть боевого робота им ещё не приходилось, да и просто видеть его вблизи тоже.

— Э-э-э… — замялась Лариса. — С чего начинать?

— Сверху вниз, — взяла командование на себя Регина. — И не перекладывай тряпку из руки в руку. Протёрла, кидай в мешок.

Они вооружились ветошью и вёдрами. Сначала просто влажными тряпками сняли основную грязь. Затем, после короткого спора, девушки материализовали надувной бассейн. Прометей без вопросов принял ручной насос и накачал его. С таким же невозмутимым видом переступил через низкий бортик.

Лариса, зачерпывая ковшом из ведра, начала поливать андроида мутноватым раствором хозяйственного мыла.

— Три щёткой, особенно в пазах и сочленениях, — наставляла Регина. — Осторожнее с оптикой! Её протрём спиртом.

Врач УЗИ сама взяла щётку на длинной ручке и принялась ожесточённо тереть суставы робота, будто отмывала пригоревшую кастрюлю. Прометей замер неподвижно, позволяя проводить над собой эти процедуры. В его процессоре шёл анализ: эффективность мыльного раствора для нейтрализации фосфорорганических соединений — 72%. Достаточно эффективно.

Затем его обильно полили чистой водой и насухо протёрли.

— Готово, — выдохнула Регина, отбрасывая тряпку.

Прометей шагнул через плёночный порог и, оставив за спиной двух уставших женщин и гору грязных тряпок, бесшумно направился в лазарет. Его Создатель и союзники нуждались в нём.

* * *

Когда Олег Петрович ворвался в лазарет, тот уже напоминал прифронтовой госпиталь в разгар сражения. Воздух звенел от напряжения.

На одной койке лежал Ершов. Над ним, бледная, но собранная, стояла Вера. Она установила ему периферический венозный катетер, из которого в вену бывшего опера капал физраствор. В другой руке она держала кислородную маску, прижимая её к его синюшному лицу.

— Дыхание… восемь в минуту, — доложила она, увидев Петровича. — Пульс сто сорок. Он почти не дышит!

На соседней койке бился в конвульсиях Тень. Мышцы на его теле ходили ходуном, спина выгибалась дугой. Руки и ноги были привязаны нарезанными на полосы простынями. Над ним, сжав зубы, работала Рейн. В вене ассасина тоже торчал катетер.

— Я ввела десять миллиграммов диазепама внутривенно! — выкрикнула она. — Не помогает! Судороги не проходят!

Петрович не ответил. Его взгляд метнулся к Ершову. Восемь вдохов в минуту. Это не дыхание, а агония. Нарастающий цианоз, выражающийся в синюшности кожи, кричал о тотальной нехватке кислорода. Отёк лёгких, начавшийся в погребе, прогрессировал, и лёгкие опера на глазах превращались в два мешка с пенистой жидкостью.

— Интубация! Немедленно! — рявкнул Петрович. — Вера, ларингоскоп, трубка номер восемь! Прометей!

Робот, только что вошедший в лазарет, развернулся к нему.

— Ко мне! Будешь его лёгкими.

Петрович встал у изголовья Ершова. Вера протянула ему ларингоскоп и интубационную трубку. Он запрокинул голову опера, открыл ему рот, ввёл изогнутый клинок ларингоскопа, приподнимая язык. Нашёл голосовые связки — две жемчужно-белые полоски. Аккуратно, но быстро провёл трубку мимо них, в трахею. Раздул манжету, чтобы загерметизировать. Зафиксировал трубку пластырем.

— Мешок Амбу! — скомандовал он.

Прометей уже стоял рядом с дыхательным мешком в руках, который подала медсестра. Петрович присоединил его к трубке.

— Двенадцать сжатий в минуту. Ритмично. Не быстрее, не медленнее. Начали!

Робот начал. Сжатие — выдох. Пауза. Сжатие — выдох. Монотонная, изматывающая для человека работа. Для робота просто выполнение алгоритма.

Но что-то было не так. При каждом сжатии мешка из интубационной трубки лезла розовая пена.

— Что это? — испуганно прошептала Вера. — Мы неправильно поставили?

Петрович приложил стетоскоп к груди Ершова. Справа чистое дыхание. Слева тишина.

— В правый бронх ушла, — констатировал он. Типичная ошибка при интубации вслепую. Он аккуратно подтянул трубку на пару сантиметров, снова прислушался. Слева появилось дыхание.

— Прометей, продолжай, — приказал он. — Если сатурация не начнёт расти через две минуты, немедленно доложить.

Он перешёл к Тени. Судороги. Магический компонент, который не брала химия, продолжал сокращать мышцы ассасина.

— Вводим вальпроат? — уточнила Рейн, видя, что диазепам не работает.

— Нет, — ответил Петрович. — У нас есть кое-что получше.

Он материализовал в руке ампулу с «Нейростабилизирующим раствором». Рейн по его команде ввела жидкость в катетер. Медленно, по капле.

— Это системный препарат, — объяснил Петрович. — Он работает на уровне нервных синапсов, но по другим принципам. Будем надеяться, этого хватит, чтобы перебить магическую составляющую яда.

— Что за «магическая составляющая»? — спросила Рейн тихо, пока настраивала подачу.

— Там есть компонент, который не реагирует на атропин, диазепам и стандартные антидоты, — пояснил Петрович. — Нейростабилизатор создавался для последствий магического воздействия на нервную систему. Это наш лучший вариант до получения специфического антидота.

Он смотрел на Тень. Прошло около сорока секунд. Судорога прошла по его телу, но стихла быстрее, чем предыдущая. Мышечное напряжение не исчезло, но амплитуда уменьшилась.

— Работает, — тихо сказала Рейн.

— Не работает ещё, — поправил Петрович. — Начинает работать. Это разные вещи.

В лазарет снова вошли Костоправ и Медведь. Они несли Алексея, переодетого в медицинский халат. Аккуратно уложили его на свободную кушетку.

Вера тут же метнулась к нему, надела новую кислородную маску. Ощупала правую руку, содрогаясь от того, насколько холодной казалась кожа. Пальцы нашли вену быстро, катетер вошёл с первого раза. Вера подключила физраствор, убедилась, что капает ровно. Материализовала новое термоодеяло, тонкое, блестящее, и укрыла Алексея от шеи до ног.

— Активное согревание не применять! — бросил Петрович, возвращаясь к Ершову. — Сосуды на периферии спазмированы. Резкий нагрев вызовет приток холодной крови к сердцу и спровоцирует аритмию. Атропин я ввёл ещё в погребе. Прометей, у тебя есть функция мониторинга пульса?

— Так точно, — отозвался робот, не прекращая качать мешок Амбу. — Есть акустические датчики, интегрированные с тактическим интерфейсом. Пульс сорок два удара в минуту. Ритмичный.

— Станет ниже сорока, немедленно сообщай! — приказал Петрович.

Прометей кивнул. Система акустики и так фиксировала сердечный ритм каждого в помещении, включая врачей, а Создателю робот и без команд уделял повышенное внимание.

Доктор бросил взгляд на молодого командира. Алексей дышал самостоятельно. Поверхностно, медленно, но дышал. Это очень важно. Это разница между кушеткой и интубационным столом… Точнее, просто ещё одной трубкой в горле, ведь нормальные условия для реанимации они создать не успели.

Олег Петрович смотрел на него секунду. Только секунду.

Потом развернулся к остальным.

— Рейн.

Медсестра подняла взгляд.

— Лёд. Нужно снизить температуру у Ершова и Тени, — Петрович уже материализовал из Хранилища несколько пакетов со льдом. Брякнул их на стол рядом с ней. — Подмышечные впадины и паховые складки. Там крупные сосуды. Не кладёшь прямо на кожу, заверни в ткань. Действуй.

Рейн взяла пакеты без лишних слов. Она завернула первый в чистую марлю и сунула под руку Тени. Потом второй — в пах, с наружной стороны, где проходит бедренная артерия.

— Сколько держать? — спросила она.

— Пока не прикажу убирать. Следи за ознобом, если начнёт дрожать от холода, убирай сразу. Нам не нужно переохлаждение поверх всего остального.

Рейн кивнула.

— Олег Петрович, — позвал Прометей. — Анализ образца завершён. Получен рецепт системного антидота.

— Что? — тут же повернулся к нему доктор.

— Алексей перед потерей сознания запустил «Анализ Материалов», чтобы проанализировать образец БОВ. Согласно протоколу «Дата-Линк» он был передан мне с помощью «Техно-Ока». Анализ занял больше времени, чем предполагал изначальный расчёт. Рецепт антидота готов к передаче.

Петрович округлил глаза.

— Ну, Лёха… — пробормотал он, но тут же взял себя в руки. — Диктуй.

— Рекомендую зафиксировать в письменном виде. Состав сложный.

— Вот.

Петрович протянул роботу блокнот и ручку, а сам встал на место андроида, продолжая вентилировать лёгкие Ершова. Прометей взял блокнот тремя пальцами, взял ручку и начал писать. Он писал быстро, не по-человечески быстро, аккуратными, ровными печатными буквами.

— Уточнение: антидот является антагонистом фосфорорганического и дополнительного токсического компонента, но малоэффективен против магической составляющей токсина.

— Да хоть что-то! — выдохнул Петрович. — Пиши, пиши, не отвлекайся!

Прометей исписал страницу формулами и пропорциями. Пока он писал, Петрович качал мешок Амбу. Робот закончил и вернул блокнот. Доктор взял, пробежался глазами. Химические соединения, концентрации, последовательность синтеза. Он сразу же убрал рецепт в Хранилище, в раздел «Химия и алхимия» и набрал сообщение с короткой командой.

Кому: Группа «Алхимия» (Светлана Николаевна, дядя Коля).

Текст: «Начать синтез. Немедленно. Количество — на десятерых».

Он специально указал больше, потому что понимал, что отравление накроет не только этих четверых, хотя они наверняка будут самыми тяжёлыми.

— Что вы планируете дальше? — внезапно спросил Прометей, будто беспокоясь. Доктор скользнул по нему взглядом. Робот в этом момент показался ему почти… человечным. Но времени размышлять над этим не было.

— Планирую выиграть время, — бросил он и проверил, сколько его осталось до предполагавшейся терминальной стадии.

Таймер: 1 минута 43 секунды.

Петрович повернулся к Вере.

— «Инфузионный регенератор». Три пакета. Один Ершову, один Тени, один Алексею. Добавляешь в систему через Y-коннектор. Не вместо физраствора, а вместе с ним.

Вера уже доставала лекарство из инвентаря.

— У вас есть системный регенеративный препарат? — повернулась Рейн с недоумением и укором во взгляде.

— Да, — кивнул Петрович, проверяя сатурацию Ершова. — Токсин он не нейтрализует, но поддержит органы, пока мы ждём антидот. Десять процентов регенерации в час. Это может стать разницей между жизнью и смертью. Работаем.

Вера установила коннектор Ершову. Потом Тени. Потом подошла к кушетке Алексея, включив «Диагностику».

— Давление падает, — с тревогой сказала медсестра.

— Это от переохлаждения, — успокоил её Петрович. — Дополнительный объём жидкости поможет.

Три капельницы. Три инфузионные системы. В каждой физраствор и регенератор, текущие одновременно. Петрович встал у изголовья Ершова и вознёс обе ладони над его грудью, вздымающейся и опадающей благодаря мешку Амбу.

Закрыл глаза на секунду.

Активирован навык: «Стандартное Исцеление».

Зелёный свет появился сразу — не яркий, не демонстративный. Ровный, спокойный, как лампа в операционной. Он потёк из ладоней вниз, в грудную клетку Ершова. Альвеолы, затопленные жидкостью. Воспалённая плевра. Перегруженное сердце.

Петрович направлял поток туда, куда смотрел. В лёгкие больше. Именно туда, где отёк пытался задушить человека изнутри. Возможно, «Исцеления» хватит, чтобы перебить магическую составляющую токсина. Вряд ли, но стоит попробовать. Если не поможет, то хотя бы замедлит процесс отмирания тканей, повернёт его вспять.

— Вера, — позвал доктор, не отрывая глаз. — Работай с Тенью. «Стандартное Исцеление». На мышцы. Судорожный синдром рвёт волокна. Если не остановить, у него будут серьёзные последствия. И чередуй. После Тени дай сеанс исцеления Алексею. Затем снова Тень.

— Поняла.

Краем глаза Петрович видел, как рядом загорелся второй зелёный свет. Вера встала у Тени. Положила руки. Поток пошёл.

В комнате стало чуть светлее от двух потоков исцеления одновременно. Прометей равномерно сжимал мешок Амбу. Капельницы капали. Рейн молча раскладывала пакеты со льдом. Ровно и аккуратно. Магия и медицина работали вместе. Без противоречий, без деклараций. Просто работали.

Таймер: 0 минут 0 секунд.

— Пульс Ершова восемьдесят два удара в минуту, — доложил Прометей. — Ритм синусовый, нерегулярный. Единичные экстрасистолы.

— Сколько?

— Три-четыре в минуту.

— Следи за ними. Если пойдут залпами, немедленно сообщи.

— Принято.

Экстрасистолы — это нехороший знак. Миокард, измотанный гипоксией и токсином, начинал стрелять в произвольном порядке. Это предвещало фибрилляцию. Петрович знал это, но вслух пока не говорил. Он просто направил поток исцеляющей энергии на сердечную мышцу сильнее.

Прошло несколько минут. Долгих, плотных, наполненных только дыханием пациентов и ритмом вентиляции. Петрович не отнимал рук от Ершова. Мана уходила стабильно. Он чувствовал это как уровень воды в баке, который медленно опускается. Но ничего, для этого есть кристаллы.

Тень слабо шевельнулся. Не в судороге, а почти осознанно. Правая рука дёрнулась вбок и замерла. Рейн тут же взяла её обеими руками.

— Тихо, — сказала она. — Тихо, ты в безопасности.

Ассасин не открыл глаза. Но рука расслабилась.

— Судороги снизились до минимума, — констатировала Марина и добавила секундой позже: — Это хорошо.

Петрович бросил на неё взгляд. Рейн смотрела на Тень. Лицо по-прежнему непроницаемое. Но в том, как она подошла, наклонившись чуть ближе, чем нужно просто для наблюдения, было что-то.

Он не стал ничего говорить.

— Экстрасистолы: шесть в минуту. Стало больше, — доложил Прометей.

— Как давно шесть? — тут же отреагировал Петрович.

— Тридцать секунд назад было четыре. Сейчас шесть.

— Калий, — доктор быстро обернулся. — Вера, у нас есть хлорид калия?

— Раствор с системным катализатором? Есть.

— Добавить в капельницу Ершова. Медленно. Гипокалиемия его добивает, миокард потерял электролиты с потом и при судорогах.

Следующие семьдесят секунд шли ровно. Вера работала. Прометей сжимал мешок. Рейн молча держала руку Тени, когда тот снова чуть дёрнулся.

— Прометей. Доложи пульс.

— Восемьдесят два удара…

Пауза.

— Прометей? — доктор посмотрел на робота.

— Секунду, — отозвался тот.

Пауза длилась три секунды. Для андроида, способного обрабатывать терабайты данных в секунду — это вечность.

— Пульс пропал, — сообщил он наконец.

Не «стал слабее». Не «снизился». Пропал.

— Убери мешок, — бросил Петрович. — Подушку убрать. Вера, отойди.

Он встал над Ершовым. Приложил два пальца к шее. Туда, где должна биться сонная артерия. Ничего. Пять секунд. Ничего.

Петрович скрестил руки. Правой ладонью накрыл левую, поставил их на нижнюю треть грудины Ершова. Выпрямил локти. Перенёс на них весь вес тела.

Первое нажатие.

Грудная клетка ушла вниз на пять сантиметров. Правильно.

— Раз, — громко произнёс Петрович. — Два. Три. Четыре. Пять.

Он давил жёстко, без жалости. Сострадание сейчас было бы убийством. Непрямой массаж сердца — это не нежная процедура. Это механическое принуждение обескровленного насоса качать кровь дальше. Это физически тяжело для того, кто давит. На это неприятно смотреть. Но это работает.

— Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Вера стояла у изголовья с маской.

— Два вдоха после тридцати, — велел Петрович, не останавливаясь. — Готовься.

— Готова.

— Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать…

Рейн не двигалась. Она замерла у стены, глядя на это с каменным лицом. Но она не уходила.

— Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать!

Петрович распрямился. Вера тут же надела маску и дважды мягко сжала её, нагнав воздух в лёгкие. Грудная клетка поднялась. Два раза.

Снова руки на грудину.

— Раз. Два. Три…

Петрович давил. Считал вслух. Не для того, чтобы кто-то слышал. Чтобы ритм был правильным. Чтобы не сбиться. Чтобы не думать о том, что бывший капитан полиции лежит под его руками мёртвый, и у него есть одна, может две минуты до того, как мозг начнёт умирать без кровотока.

— Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

В этот самый момент Алексей открыл глаза.

* * *

С потолка капала вода, собравшаяся там от пара, и каждая капля с глухим шлепком разбивалась о мокрый пол, отсчитывая секунды чужой жизни.

Костоправ и Медведь двигались слаженно, но с заметной усталостью. Противогазы давили на лица, резиновые уплотнители натирали кожу. Они только что закончили с Алексеем. Три пациента прошли через их руки, трижды они сдирали с себя заражённые перчатки и надевали новые.

И вот четвёртая пациентка. Последняя.

Дверь распахнулась. На пороге возник Варягин, а за ним, на носилках, которые держал с другой стороны Борис, лежала Искра.

Они переложили её на холодный металл стола с той же механической аккуратностью, с какой до этого перекладывали остальных. Девушка была без сознания. Её знаменитая огненная шевелюра безвольно разметалась по стальной поверхности. Чёрная кожаная куртка, джинсы, тяжёлые ботинки — всё это теперь было не одеждой, а пропитанной ядом второй кожей, которую нужно сорвать как можно скорее.

Борис, тяжело дыша в противогазе, посмотрел на неподвижное тело, потом на Медведя.

— Удачи, мужики, — глухо пробормотал он и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью.

Медведь сглотнул и ощутил озноб, хотя сам от себя не ожидал, что сдрейфит. Он посмотрел на Искру, на её бледное, усыпанное красными язвами лицо. Она выглядела такой… беззащитной. Совсем не похожей на ту язвительную фурию, которая могла испепелить словом не хуже, чем огненным шаром.

— Она нам потом что-нибудь поджарит, — пробормотал он глухим, низким голосом.— Лёха поймёт, но ему тоже это… не понравится.

Костоправ, проверяя лезвия больших медицинских ножниц, даже не повернул головы.

— Что именно ему не понравится, Миша? — уточнил он. — Что мы спасли жизнь его боевой подруге? Или что мы при этом увидели её в чём мать родила?

— Ну… второе, — честно признался Медведь, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Она ж… его баба.

Костоправ наконец перевёл на него взгляд. В его глазах, увеличенных линзами, на мгновение сверкнуло раздражение.

— Сейчас она не «его баба» и не чья-то ещё. Сейчас она — пациент в критическом состоянии. А мы — медики. И если тебе, Миша, придёт в голову хоть на секунду отвлечься от протокола и пялиться куда не следует, я тебе лично вправлю шейные позвонки. Через задницу. Я ясно выражаюсь?

— Ясно, — буркнул Медведь пристыжённо. — Как божий день.

— Вот и отлично.

Костоправ наклонился над Искрой. Холодный металл ножниц коснулся её рваной футболки у самого живота. Щелчок. Лезвия сомкнулись, и по ткани поползла ровная, аккуратная линия разреза, направляясь вверх, к груди. К сердцу.

И в этот момент он замер.

Ножницы в его руке остановились, не дойдя до цели каких-то пары сантиметров. Пальцы, способные с ювелирной точностью вправить смещённый позвонок, вдруг отказались подчиняться.

Сквозь бледную кожу Искры, прямо по центру груди, чуть правее того места, где под рёбрами бьётся сердце, начало пробиваться свечение. Сначала робкое, как тлеющий в ночи уголёк. Потом ярче, увереннее. Мягкий оранжевый свет, пульсирующий в такт сердцебиению. Он разгорался изнутри, превращая её грудную клетку в подобие загадочного светильника, в котором горел не фитиль, а сама жизнь.

— Что за… — начал Медведь, делая шаг вперёд.

Но договорить не успел.

Тело Искры выгнулось дугой. Резко, судорожно, с такой силой, что её затылок и пятки с гулким стуком ударились о металлическую столешницу. Это был не мышечный спазм от яда, а нечто иное, первобытное, словно её тело превратилось в натянутую до предела тетиву.

Глаза пиромантки распахнулись.

И Медведь отшатнулся, потому что это были не глаза Искры. Радужки и зрачки исчезли, затопленные расплавленным золотом. Два миниатюрных солнца, два колодца чистого пламени, в которых не было ни мысли, ни страха, ни боли. Только ярость стихии, вырвавшейся на свободу.

И в следующую секунду девушка вспыхнула.

Не как факел, облитый бензином. Не как сухая трава. Это походило на рождение звезды. Пламя не обжигало её кожу, оно сочилось из неё. Потоки огня хлынули из каждой поры, окутывая тело бушующим костром. Огонь был живым, он струился по её рукам и ногам, сплетался в причудливом танце, но не причинял ей вреда. Он был её частью.

Температура в помывочной подскочила так резко, будто взорвалась доменная печь. Воздух над горящим телом задрожал, искажая контуры кафельных стен. Одежда на Искре истлевала, превращаясь в чёрный пепел, который тут же уносило восходящими потоками раскалённого воздуха.

Металлический стол под её спиной начал стремительно менять цвет. Сначала посинел от побежалости, а потом раскалился до вишнёво-красного свечения в местах, где её огненная кожа соприкасалась с металлом.

Медведь инстинктивно сделал несколько шагов назад, упираясь спиной в холодную стену. Это было спасительное, отрезвляющее прикосновение в наступившем пекле.

— Мать честная…

И тут Искра закричала.

В её крике не было ничего человеческого. Только рёв стихии, обретшей голос. Пронзительный вой, от которого, казалось, трескался кафель на стенах, а вода в трубах закипала. В этот момент перед глазами Медведя вспыхнуло экстренное уведомление.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

Автоматический запуск артефакта «Амулет Пламенного Сердца».

Активировано скрытое свойство: «Покров Пламени».

Запас маны: +1000 ед. на 1 мин.

Инициирована экстренная термическая детоксикация. Организм использует внутренний огонь для нейтрализации химических и магических токсинов.

Вероятность гибели носителя: 27% (растёт).

Процесс необратим до завершения. Не вмешиваться.

— Она горит! — заорал Костоправ, выходя из оцепенения. Он не видел сообщения. Его врачебный инстинкт, его кредо «не навреди» было поругано самым чудовищным образом. Пациент горел на его столе! — Тушить! Миша, воду!

Он бросился к душевой, сорвал с крючка лейку и, выкрутив вентиль на полную, направил на Искру мощную струю холодной воды.

Раздалось оглушительное шипение, похожее на звук, с которым раскалённый металл погружают в масло. Помывочную мгновенно заполнил густой, обжигающий пар, видимость упала до нуля. Крик Искры стал громче, яростнее, в нём слышались нотки невыносимой агонии.

— Не надо! — заорал Медведь, наконец осознав смысл системного сообщения. — Там написано… не вмешиваться! Ты делаешь хуже!!!

Но Костоправ его не слышал. Он, как одержимый, пытался пробиться сквозь стену пара, поливая пламя, которое от этого становилось только злее. Тогда Медведь, наплевав на протоколы и субординацию, рванул вперёд. Он схватил Костоправа за плечи несуразного комбинезона, сгрёб медика в охапку.

— Пусти! — рычал тот, отбиваясь. — Она же умрёт!

— Мы умрём, если останемся! — проревел в ответ Медведь и, напрягая мышцы, потащил упирающегося доктора к выходу.

Пламя лизнуло потолок, оставляя на нём чёрные разводы. Жар стал невыносимым, резина противогазов начала плавиться.

Они вывалились в коридор, и Медведь резко захлопнул дверь. Костоправ кашлял и пытался отдышаться. Из помывочной продолжили доноситься женские крики, смешиваясь с мощным гулом огня. В узкой щели между дверью и полом пульсировал тревожный оранжевый свет, отбрасывая на пол коридора длинные, пляшущие тени.

Костоправ, опираясь на стену, сорвал с себя противогаз. Его лицо было красным, мокрым от пота, в глазах горел ужас пополам с недоумением. Он смотрел на это дьявольское свечение, на эту тонкую линию, отделяющую коридор от пылающего ада, и не мог произнести ни слова.

Он, знавший человеческое тело вдоль и поперёк, только что столкнулся с чем-то, что не укладывалось ни в какие рамки. Горыныч, пиромант из их группы, не смог бы выжить в таком пекле, а эта рыжая бестия не горела, она порождала пламя.

Костоправ повернул голову к Медведю. Выдохнул остатки пара из лёгких и произнёс единственное, что пришло ему в голову:

— Девка — огонь.