Весной 1929 года в Ленинграде готовился к изданию альманах «Ванна Архимеда». Это наименование должно было оповестить будущего читателя об открытии, сравнимом с открытием Архимеда: погрузившиеся в чтение альманаха обнаружат необычную новаторскую советскую литературу и прочтут статьи, посвященные исследованию этой литературы. В качестве исследователей должны были выступить филологи, которые называли себя «формалистами»: они утверждали необходимость изучения поэтики литературы, ее эстетической стороны, а не идеологической. Среди авторов предполагалось участие писателей, произведения которых более всего соответствовали названной концепции: Д. И. Хармса, А. И. Введенского, Н. А. Заболоцкого, В. В. Хлебникова и нескольких других — в их сочинениях стилистика превалировала над идеологией или вовсе пренебрегала ею. Участвовать в «Ванне Архимеда» было предложено и Леониду Добычину.

Для издания такого экспериментального сборника 1929 год был чрезвычайно неподходящим. Именно с этого года началось тотальное идеологическое наступление коммунистической власти на все стороны жизни: от запрета празднования Нового года с елками (это сочли неуместным религиозным обрядом) до упразднения частных и кооперативных издательств и постепенного запрета многочисленных разнообразных литературных объединений — с этого года началась подготовка к созданию единого (единственного) Союза советских писателей.

В ноябре Добычин прислал в Ленинград написанный для «Ванны Архимеда» рассказ (это был «Портрет»), но альманаху выйти уже оказалось не суждено.

Впрочем, рассказ Добычина все-таки в конце марта следующего года напечатал журнал «Стройка». Публикация предварялась редакционным примечанием. Оно дает представление, в частности, о тогдашних идеологических претензиях к творчеству Добычина, но может служить и объяснением принципиальных причин неприемлемости издания альманаха, к участию в котором он был приглашен: «…рассказ Добычина, субъективно очень любопытный, объективно — в условиях сегодняшнего состояния советской литературы — знаменует собой то же самое, что и стихи Н. Заболоцкого. „Аналитическое“ восприятие мира, разлагающее этот мир на отдельные „предметные“ детали, еще не соединенные между собой никакой органической связью, это уже есть то свойство, которое таит в себе опасность типично буржуазного мировоззренческого распада». В итоге констатировалось, что эта «тенденция» характерна «для целой группы писательской молодежи»[547].

Под «органической связью» деталей мира, о которой говорилось в цитируемом редакционном примечании, подразумевалась необходимость актуальной идеологической подоплеки — таким было политическое требование, неумолимо предъявлявшееся властью к советской литературе.

Добычин такому требованию органически не соответствовал. За это и был приглашен к участию в альманахе «формалистов».

К 1929 году он опубликовал только около десяти рассказов, при этом объемом лишь от одной до трех-четырех страничек (за всю творческую жизнь Добычин опубликует шестнадцать таких рассказов, самый большой из которых едва достигнет восьми страниц). Какие же свойства разглядели составители «Ванны Архимеда» в мизерных текстах Добычина, которые сочли подобающими для презентации нестандартной — новаторской — советской литературы?

Прибегнем к сравнению.

В том же альманахе должны были публиковаться, среди других, рассказы Даниила Хармса. Такой, например: «Едет трамвай. В трамвае восемь пассажиров. Трое сидят: двое справа и один слева. А пятеро стоят и держатся за кожаные вешалки: двое стоят справа, а трое слева. Сидящие группы смотрят друг на друга, а стоящие друг к другу спиной. Сбоку на скамейке стоит кондукторша…» И так далее. Здесь (и во многих других миниатюрных произведениях Хармса, занимавших порой полстранички) демонстративно отсутствовал развернутый сюжет с мотивированными тем или иным образом перипетиями и напрочь исключена рефлексия — авторская или персонажей. Это была поистине «другая» проза, кардинально отличавшаяся от традиционной русской литературы — учебника жизни, литературы, занимавшейся решением «вечных проблем» и поисками ответов на «проклятые вопросы».

В этом отношении проза Добычина оказалась родственной, в частности, прозе Хармса: «Плелись старухи с вениками, подпоясанные полотенцами. Хрустел обледенелый снег. Темнело. Не блестя, горели фонари. Звенел бубенчик: женотделка Малкина, поглядывая на прохожих, ехала в командировку. Сидя на высоком табурете, инвалидка Кац величественно отпустила булку. Стрелочник трубил в рожок. Въезд на мост уходил в потемки, и оттуда, вспыхнув, приближалась искра» («Конопатчикова»). Или: «Стояли церкви. Улицы спускались и взбирались. Старики сидели на завалинках. Сверкали капельки и, шлепаясь о плечи, разбрызгивались. Как всегда, на повороте, тронув козырек, отец откланялся» («Портрет»).

Подобно тому как со второй половины XIX века наперекор укоренявшейся тогда в России дидактической литературе возникла так называемая чистая поэзия (Афанасий Фет, Аполлон Майков и другие), в Советской России 1920-х годов в противовес поощряемой властью пропагандистской литературе сформировалась «созерцательная» проза, занятая пристальным наблюдением над мимо текущей жизнью и воспроизведением ее в мельчайших деталях, выловленных взглядом зоркого писателя.

Добычин был одним из таких — немногих по обстоятельствам времени писателей — внимательных созерцателей мира. Его миром было пространство провинциального городка (очевидного Брянска, с населением в восемьдесят с небольшим тысяч человек — здесь жил Добычин) с перемещавшимися из рассказа в рассказ педантично фиксируемыми топонимами и, главное, схожими событиями. В каждом из его рассказов непременно происходили бравурные, с оркестром, советские праздники (День международной солидарности трудящихся — 1 мая или День Октябрьской революции — 7 ноября), а в параллель к ним то и дело совершались церковные службы, похороны с отпеванием покойника или чтение Евангелий тем или иным персонажем. Этот стереотипный минимум событий, сопрягавшихся друг с другом на микроскопическом пространстве текста с ослабленным сюжетом и без выраженной этической (тем более — идеологической) позиции автора, воплощал индивидуальный творческий почерк писателя Добычина.

Он вошел в публичную литературу так: в конце лета 1924 года послал наудачу в ленинградский журнал «Русский современник» два рассказа, и они почти сразу были опубликованы.

Добычин оказался в добрых руках. Ему покровительствовали нечуждые литературному новаторству (пусть подчас преимущественно декларативно) писатели Корней Чуковский и его сын Николай, Михаил Слонимский, Вениамин Каверин и еще несколько ленинградских прозаиков. Они принимали и поощряли отстраненную стилистику Добычина, способствовали публикациям его рассказов и содействовали вступлению Добычина в декабре 1929 года во Всероссийский Союз писателей. Но все же то и дело пеняли на ущербную, как они полагали, краткость его произведений и настаивали на том, что он должен написать роман (почему-то именно «роман»). Добычин пытался соответствовать пожеланиям своих литературных покровителей. В течение 1926–1932 годов он периодически извещал их о том, что «страшно старается» написать роман, но тотчас же грустно признавался: а получается все время «700 слов». Проблема для Добычина состояла в очевидной ограниченности физического пространства его существования (провинциальный Брянск) и — как явствовало из его рассказов, предельно насыщенных конкретными реалиями, — в абсолютном неприятии им «выдумывания». Где в этой парадигме возможно было найти материал для создания объемного и органичного для себя произведения?

Писатель отыскал его в прошлом: в воспоминаниях о собственном детстве.

Добычин родился 5 (17) июня 1894 года. С двухлетнего возраста он жил с родителями в Западно-Российском уездном городе Двинске Витебской губернии (большевики в декабре 1917 года передадут его «советской Латвии» и с 1920 года станут именовать Даугавпилсом). В восьмилетнем возрасте Леонид лишился отца, служившего уездным врачом. Мать, окончившая некогда Повивальный институт в Петербурге, занималась семьей, но после смерти мужа вынуждена была пойти на службу акушеркой. Леонид по окончании в 1911 году Двинского реального училища поступил на экономическое отделение Петербургского политехнического института. Его специальностью стала статистика. Через некоторое время после того, как мама из Двинска переехала жить в Брянск, с весны 1918 года тут обосновался и Добычин и почти до конца жизни — с перерывами — служил здесь в различных учреждениях статистиком.

В мае 1933 года Добычин наконец отправил в Ленинград несколько первых глав «романа». Их удалось опубликовать лишь ровно через год в пятом (майском) номере журнала «Красная новь». Тринадцать глав нового — непривычно большого для читателей, знакомых с прозой Добычина, — произведения имели необычное «жанровое» заглавие: «Начало романа». Еще через полтора года, в ноябре – декабре 1935 года, с прибавлением двадцати одной новой главы к прежнему «Началу романа» вышла книга Добычина — теперь уже под заглавием «Город Эн» (важно: без авторского обозначения жанра сочинения). Это было его автобиографическое повествование о своем двинском детстве[548].

Тридцать четыре главы «Города Эн» педантично воспроизвели ровно десять лет жизни автора-повествователя: с его шестилетнего до шестнадцатилетнего возраста. Череда последовательно упоминаемых событий позволяет судить о временнóм пространстве текста между примерно 1901 и 1911 годом: в одиннадцатой главе рассказывается о сельскохозяйственной выставке (она происходила в Двинске в 1903 году); затем упоминается начало войны с Японией (это 1904 год) и заключение мира (август 1905); революция в Турции (1908 год); потом столетие со дня рождения Гоголя (март 1909); смерть Льва Толстого (7 ноября 1910 года); полет летчика Сергея Уточкина, впервые поднявшего аэроплан над Двинском 1 июня 1911 года… В промежутке между перечисленными еще множество то и дело отмечаемых зарубежных, российских и местных двинских событий, насыщающих точную (лишь с редкими хронологическими смещениями) историческую канву «Города Эн».

Странным может показаться вопрос: в чем отличие «Города Эн» от известных прежних произведений Добычина? Ответ должен быть прост: разумеется, в объеме и в отсутствии обильных советских реалий, невозможных в повествовании о событиях начала XX века. Это так. Однако парадокс «Города Эн» состоит в том, что в новом произведении Добычин досконально воспроизвел принципиальные свойства своих прежних миниатюрных произведений. Только там они были рассредоточены по десятку с лишним текстов, а здесь явились в концентрированном виде.

Подобно тому как в рассказах Добычин скрупулезно отмечал топонимы, в пространстве которых происходило действие, в «Городе Эн» читатель почти в каждой главе уведомлен, где именно в данный момент происходит действие или какие объекты находятся в поле зрения мальчика-рассказчика: тюремный замок, военная крепость, театр и кинотеатр, вокзал и привокзальная «злачная» улица, виадук над железной дорогой для перехода из одной части города в другую… Все это подлинные двинские реалии, ни одной из которых, кажется, не миновал в своем повествовании Добычин[549].

С ними сопрягаются и религиозные мотивы, свойственные в том или ином проявлении почти всем рассказам Добычина. В «Городе Эн» это непременные упоминания католических костелов, православных соборов, лютеранской церкви и старообрядческого храма (Двинск был многонациональным и многоконфессиональным городом), а когда действие изредка перемещается из родного города мальчика в иные пространства, то и там обязательно именуются местные храмы. При этом постоянно, из главы в главу (в двадцати девяти из тридцати четырех!), описываются религиозные обряды и празднества, детали богослужений и облачений священнослужителей, не раз цитируется Новый Завет (его, кстати, во множестве цитировал Добычин и в переписке с разными корреспондентами)… Можно сказать, что вся жизнь рассказчика так или иначе погружена в эту духовную атмосферу.

Как отмечено, в сюжетах рассказов Добычина систематически фигурирует смерть того или иного персонажа, а на похоронах (или на праздниках) играют оркестры. В «Городе Эн» читатель с самого начала «слышит» военный оркестр, и затем из главы в главу оркестры сопровождают повествование. Точно то же с похоронами и кладбищами: начиная со второй главы смерти, похороны, кладбища — неизменные обстоятельства жизни мальчика.

Несколько затушеванную, но тем не менее очевидную «литературоцентричность» своих рассказов (упоминания, например, Н. В. Гоголя в «Савкиной», О. Уайльда и Э. Синклера в «Дориане Грее», С. А. Есенина в «Портрете» и частое мелькание в разных рассказах библиотеки или «библиотекарши») в «Городе Эн» Добычин фундаментально проакцентировал. Это выразилось в беспрестанном упоминании имен и произведений российских и иностранных писателей (общим счетом почти двадцати) рассказчиком-книгочеем, которому «не о чем говорить» со сверстником, не читающим книг. И, главное, в сквозном мотиве книги, давшем ей наименование. «Город Эн» — пространство гоголевских «Мертвых душ». Персонаж Добычина систематически живет ассоциациями с поэмой Гоголя, то и дело идентифицирует себя с ее героем Чичиковым и мечтает переместиться в чудесный город Эн (N — у Гоголя). Чем он его манит? Образцом нежной дружбы Чичикова с Маниловым и мечтой подружиться с детьми Манилова!

Можно сказать, что за грандиозным числом лиц, топонимов, исторических фактов и иных подробностей история, рассказанная Добычиным в «Городе Эн», — повествование о неустанном трогательном поиске ребенком друга.

Тут мы соприкасаемся с одним принципиальным отличием этого произведения Добычина от его рассказов. Подобно им, на всем протяжении «Города Эн» превалирует известная отстраненно-нейтральная безэмоциональная тональность. За исключением периодической авторефлексии мальчика-повествователя: «Миленький, — с любовью думал я»; «Я был тронут»; «Я тоже был счастлив»; «Растроганный, я засмотрелся на раны Иисуса Христа»; «Трепещущий, я вышел»… Эти (и другие подобные) автопризна-ния — редчайшие отступления Добычина от стилистики, присущей ему во всех других произведениях, — намекают на истинные свойства личности и психологии писателя. И могут служить вероятным объяснением его трагической судьбы.

Примерно через месяц-полтора после выхода из печати «Города Эн», 19 января 1936 года, в ленинградском Доме писателя имени В. В. Маяковского состоялся, как было указано в приглашении, «творческий вечер Л. И. Добычина». В программе значилось чтение и обсуждение его новой книги «Город Эн». Здесь тон задавали доброжелатели Добычина, сочувствовавшие его новаторской стилистике, и потому, отметив достижение им «гармонии между своей манерой и материалом», лишь мягко порекомендовали писателю «выйти из тупика узкого эстетизма». Вместе с тем посыпались «разносные» рецензии, объявлявшие книгу «плохой» и «ненужной».

28 января, 6 февраля и 1 марта в главной коммунистической газете «Правда» появились одна за другой передовые статьи, которые на соответствующих конкретных негативных примерах (опера, балет, изобразительное искусство) призывали к тотальной борьбе с безыдейным формализмом. Это было сигналом для всех творческих союзов начать искоренение «формалистов» в своей среде.

С этой целью в Ленинграде в Союзе писателей 25 марта состоялось общее собрание, которое было названо дискуссией «О борьбе с формализмом и натурализмом». Тональность дискуссии задал литературовед Ефим Добин, который в пространном докладе, наряду с произведениями прочих «обвиняемых», охарактеризовал «Город Эн» Добычина как произведение религиозное, любующееся потерянным реакционным прошлым и идейно глубоко враждебное советской власти. Уязвленный Добычин не отмолчался. Он тут же выступил, коротко сказал: «Для меня неожиданно и прискорбно, что моя книга признана классово враждебной», — и покинул собрание.

На другой день он отправил маме в Брянск некоторые свои вещи. Отдал мелкие долги разным людям. На столе в своей комнате разложил взятые в разных местах книги с указанием, кому их вернуть. Утром 28 марта отдал ключи от квартиры приятелю. И исчез.

Вскоре, когда исчезновение Добычина стало очевидным, были организованы его официальные поиски. Но они результата не дали.

«Город Эн» стал его последней — роковой — книгой.