Писатель Борис Житков (1882–1938) за позднюю и недолгую творческую жизнь (в 1924 году опубликовал первый сборник из пяти новелл, написанных в течение этого года) сочинил около двухсот рассказов и повестей для детей. Тем более приметным исключением оказывается совсем незначительное количество его произведений для взрослых. В их числе — роман «Виктор Вавич».
Можно сказать, что Житков посвятил роману половину своей писательской судьбы: начал работу над ним осенью 1926 года, а окончательно завершил, вероятно, в 1932 году.
Через пятьдесят восемь лет после предыдущей публикации, в постперестроечную пору, роман был опубликован вновь с такой сенсационной аннотацией: «При жизни писателя публиковались лишь отдельные части его „энциклопедии русской жизни“ времен первой русской революции. <…> Тираж полного издания „Виктора Вавича“ был пущен под нож осенью 1941 года, после разгромной рецензии А. Фадеева. Экземпляр, по которому — спустя 60 лет после смерти автора — наконец издается одна из лучших русских книг XX века, был сохранен другом Житкова — исследователем его творчества Лидией Корнеевной Чуковской»[428]. То же — в предисловии к книге: якобы сигнальный экземпляр издания 1941 года (то есть пробный отпечаток книги, после подписания которого печатается ее тираж) «лежал на столе Фадеева», тот написал уничтожающую рецензию; «Книгу пустили под нож. Весь тираж. Нет, не весь. Один экземпляр попал в „Ленинку“ <в Библиотеку им. В. И. Ленина в Москве. — В. С.>, еще один выкрала из типографии Лидия Корнеевна»[429].
Что здесь не так?
А. Фадеев в качестве члена редакционного Совета издательства «Советский писатель» действительно написал следующую «внутреннюю рецензию» на роман Житкова: «Эта книга, написанная очень талантливым человеком, изобилующая рядом прекрасных психологических наблюдений и картин предреволюционного быта, страдает двумя крупнейшими недостатками, которые мешают ей увидеть свет, особенно в наши дни:
1. Ее основной персонаж Виктор Вавич, жизнеописание которого сильно окрашивает всю книгу, — глупый карьерист и жалкая и страшная душонка, а это, в соединении с описаниями полицейских управлений, охранки, предательства, делает всю книгу по тону очень не импонирующей переживаемым нами событиям. Такая книга просто не полезна в наши дни.
2. У автора нет ясной позиции в отношении к партиям дореволюционного подполья. Социал-демократии он не понимает. Эсерствующих и анархиствующих — идеализирует»[430].
Публикаторы этого фадеевского текста датируют его ноябрем 1941 года. Если дата — не ошибка, то рецензия критически запоздала: роман Житкова подписан к печати (тиражом в десять тысяч экземпляров) за восемь месяцев до ее написания — 14 марта 1941 года, и, например, два экземпляра книги, поступившие в фонд Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, 5 июня этого года уже были занесены в инвентарь[431] и оказывались доступны заинтересованным читателям.
Таким образом, мнение Фадеева о романе Житкова не послужило препятствием к его изданию и распространению, книгу не было необходимости спасать, «выкрадывая» (вероятно, поздней осенью или в начале зимы 1941 года), и ее всегда можно было беспрепятственно читать, по крайней мере в крупнейших советских библиотеках.
Это между тем не должно затенять двух важных сюжетов: истинных историй непростых перипетий последовательного, частями (книгами), издания романа «Виктор Вавич», и, во-вторых, затейливых интерпретаций его содержания.
Первая книга романа готовилась к печати всю вторую половину 1928 года и была отпечатана в самом его конце, так что на издании уже стоял 1929 год.
К осени 1931 года Житков завершил вторую и третью книги (потом третью еще дорабатывал). Присовокупив к ним прежде изданную первую, он предложил выпустить весь роман двухтомником. Через некоторое время партийный деятель, пропагандист и уполномоченный большевистской партией, редактор разных периодических изданий и издательств С. И. Канатчиков, от мнения которого зависела судьба книги, вынес двусмысленное решение: роман является обывательским поклепом на революцию 1905 года, но, убрав «обывательские пошлости» и сократив его в десять раз, книгу можно напечатать[432]. Роман тогда издан не был.
В течение 1933–1934 годов «Виктор Вавич» удостоился, последовательно, переиздания первой книги и издания второй[433]. Судя по хранящимся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) не исследовавшимся до сих пор материалам (версткам=корректурным экземплярам)[434], параллельно готовился выпуск всех трех частей романа одной книгой[435]. Однако цензорские претензии к третьей части были настолько серьезны[436], что это полное издание «Виктора Вавича» тогда не осуществилось.
Наконец, уже посмертно, роман Житкова был целиком напечатан в 1941 году.
Когда дойдет черед до текстологически выверенного «критического» издания «Виктора Вавича», в котором будут сопоставлены все его прижизненные публикации и наличные архивные документы, обнаружится значительное число, от издания к изданию, разночтений, связанных и с авторской правкой, и с цензорским своеволием.
Настоящее издание отнюдь не претендует на такую миссию. Здесь лишь приведем одно важное изъятие в издании 1941 года в сравнении с предшествовавшим. Тут финальными словами последней главы второй части (тома), где повествуется о результатах разрушительных антиеврейских погромов, являются: «И отлетел свет». В предыдущем издании за ними следовало:
Семен Башкин шел вдоль длинной улицы. Шел прямо по мостовой, по рельсам конки. Он поднял с одной стороны воротник, расстегнул пальто, а главное, руки в карманах — совсем как они. А они кучками — не толпой теперь, а кучками — ходят и все с одного тротуара на другой. Опухшие какие-то и все брови подымают и опускают. Заглядывают в разбитые двери магазинов. А магазины не все разбиты. Даже еврейские не все. Надо же так: заглядывать в двери. И Башкин наискосок пошел к разбитым дверям железного магазина Раухера. Какой-то оборванный бородач шагнул из темных дверей, оттолкнул Башкина; он высоко держал в руке наперевес палку с колокольчиками — медными, новенькими. Башкин глядел вслед. Оборванец оглянулся и остановился, шатаясь, раскачивая тяжелой палкой. Оглянулся на Башкина, поднял брови и вдруг нахмурился, затряс в воздухе палкой, и задрожали, забились колокола неистовым звоном.
— Ага! — гаркнул оборванец, остановил руку, он все еще свирепо глядел на Башкина.
— Как на пасху, — хихикнул Башкин и ласково улыбнулся. — Звон, говорю, как на пасху.
Оборванец вдруг глянул на колокола, будто только что увидал их, и с силой, со всего размаху грохнул колоколами о мостовую. Башкин успел юркнуть в темную дверь. От спущенных штор было полутемно. Башкин не сразу разгляделся. В магазине был хаос — грудой валялись печные дверцы, эмалированная посуда, сковородки, железные кровати не давали пройти. Какая-то женщина деловито рылась в углу, шатался в полутьме белый платочек. Девочка цеплялась ножками по острому хламу на куче чугуна.
— Глаша! Глаша! — кричала из угла женщина, она подняла в руке эмалированные кастрюльки — одна в одной, — Глаша, знайди сюдой меньшенькую, — и тыкала пальцем в пустую кастрюльку. — Порастаскивали, босявки чертовые, кому не надо. — Она разогнулась. — От, с этой девочкой! Глаша, скоренько мене! Сюдой вот! — И она протянула к девочке руку с кастрюльками.
Башкину вдруг захотелось поддать ногой кастрюльки, но в дверях густо затопали ноги.
— А вы не торопите ребенка, — запел резонным добром Башкин, — а то она ножку…
— Что, ничего нема? — деревенским голосом спросили из дверей.
— Нет, нет, — протискивался, не глядя в лица, Башкин, — кажется, хлам один.
«Виктор Вавич» во время последовательно осуществлявшихся первых публикаций романа (и его современных изданий) удостоился отнюдь не многих откликов рецензентов. Наряду с этими — публичными — мнениями следует учесть и суждения «для внутреннего пользования», то есть редакторов, по существу исполнявших роль цензоров предстоявших изданий романа. При разной мягкости или суровости отношения к произведению Житкова они оказывались солидарны в нескольких принципиальных позициях.
Это исторический «роман-хроника»[437], описывающий канун Русско-японской войны и первую русскую революцию, то есть события 1903–1905 годов[438]. Но вместо исторически достоверного и политически грамотного изображения важнейших для будущей Советской России событий Житков ошибочно представил революцию 1905 года как стихийный бунт[439], не показал классовой революционности рабочих[440], в результате получился «обывательский поклеп» на первую русскую революцию[441]. К тому же писатель зачем-то сделал заглавным героем совершенно неуместного персонажа: «<…> нам кажется, не стоило делать основным героем околодочного надзирателя и называть книгу именем этого героя»[442] — глупого карьериста и жалкой и страшной душонки[443].
Разошлись интерпретаторы романа лишь в опознании одного из мест его действия. По мнению Ц. С. Вольпе, это Одесса, где автор книги жил некоторое время и был свидетелем событий 1905 года: «Впоследствии он рассказал о них в своем двухтомном романе „Виктор Вавич“»[444]. Другой критик отметил: «<…> на шестистах страницах романа так и не сказано, что это за город, равный по размаху описываемой в нем жизни хоть Петербургу, хоть Москве <…>»[445].
Лишь одной «детали» романа никто не подивился: отчего у Житкова возникла фантазия дать своему заглавному герою отнюдь не распространенную в России и непривычную на слух фамилию Вавич.
Попытаемся, насколько возможно, обсудить несколько вопросов, важных для понимания романа.
Житков родился на летней даче вблизи Новгорода, в этом городе провел раннее детство, потом с родителями прожил короткое время в Петербурге, Риге и, наконец, осенью 1889 года (по другим сведениям — летом 1890) поселился в Одессе (здесь жил в том числе один из пяти братьев его отца Степана Васильевича: вице-адмирал, герой обороны Севастополя, Александр Васильевич Житков; после выхода в отставку он служил в Российском обществе пароходов и торговли, состоял членом ревизионной комиссии Общества; очевидно, благодаря протекции брата Степан Васильевич поступил сюда на службу). В Одессе будущий писатель окончил гимназию и в 1906 году Новороссийский (= Одесский) университет.
В конце XIX века в Одессе жила семья обрусевшего черногорского дворянина Ивана Вавича. У него было трое сыновей: Григорий, Михаил и Николай, и две дочери: Валентина и Варвара.
Один из братьев — одногодок Бориса Житкова, двое других почти его сверстники: плюс-минус год-другой (о сестрах сведений отыскать не удалось). Один из Вавичей (Григорий) учился в университете несколькими курсами старше Житкова. Больше всех впоследствии прославился Михаил: стал знаменитым артистом оперетты, много гастролировал в составе различных театральных трупп; в 1906–1907 годах выступал в Петербурге (в это время там как раз ненадолго обосновался Житков); потом уехал за границу, много снимался в Голливуде, где и умер в 1930 году. Не безвестен был и Григорий Вавич: он стал удачливым бизнесменом, торговым представителем в разных краях Советской России и за границей; потом служил (и во время войны) начальником Отдела снабжения Библиотеки им. В. И. Ленина в Москве; умер в 1943 году, почти ровно через два года после четырехмесячного ареста (за то, что покинул вверенный библиотечный пост). Третий брат, скорее всего, служил в Белой армии; похоронен в 1936 году в Париже.
Неизвестно, в каких отношениях Житков был (был ли?) с кем-либо из братьев (зная об исключительно любвеобильном темпераменте Житкова, не забудем и о сестрах). Тем не менее очевидно, что одесские Вавичи дали свою фамилию заглавному герою романа «Виктор Вавич».
События романа происходят в двух локациях: некоем провинциальном городке и неназванном «каменном городе».
О первом мы никогда б не узнали, если бы не письма Житкова в Курск находившемуся там в 1932 году в ссылке Д. Хармсу. В несохранившихся письмах Хармса к Житкову тот, очевидно, описывал курские топонимы, в том числе городской сад, Херсонскую, Московскую и Авраамовскую улицы. Житков в ответных письмах энергично отреагировал на эти описания: помню, мол, и сад, и эти улицы, а главное, яблоню посреди двора дома 3 по Авраамовской, где жил Вавич — то бишь Житков (даже нарисовал план дома). Как всегда эмоционально, Житков рассказал Хармсу, когда и по какой причине он (в 1901 или 1902 году) оказался в Курске. «Я только что вылез из очень утомительной любовной истории, изжитого, уже рабского сожительства, и отдыхал <…>»; «Я прямо-таки сбежал от бабы <…>. Мне было 19 лет. А ей 34 или больше»[446].
Так мы узнаём об одном из неназванных пространств романа: провинциальном городке, где изначально живет Виктор Вавич и где происходят многочисленные драматичные перипетии.
Параллельная сюжетная локация романа, центральная по объему событий и значимости, — тоже впрямую неназываемый некий «каменный город», в котором, как сообщает автор, живет банкир Андрей Степанович Тиктин. В этом городе одним из средств передвижения служат вейки; здесь есть Каменноостровский проспект, Елагин остров; жена Тиктина, Анна Григорьевна, вспоминает о том, как шла на 10-ю линию сдавать фонетику… Все это безусловные признаки Санкт-Петербурга: лишь в Петербурге финны катали горожан на санях, называвшихся вейками; названные топонимы — исключительно петербургские; фонетику Анна Григорьевна сдавала на Высших женских (Бестужевских) курсах, помещавшихся в Петербурге в доме 33 по 10-й линии Васильевского острова… Впрочем, внимательное чтение романа выловит и буквальные обозначения места действия: в начальных главах, когда заехавший в провинциальный город пристав петербургской полиции уговаривает Виктора составить ему протекцию для поступления туда на службу; и когда, уже находясь на этой службе, Вавич глядит на часы, волнуясь, как бы не опоздать на вокзал, где он должен встретить приезжающую к нему из провинции будущую жену, и опасается: «А вдруг там, на вокзале, по петербургскому времени — не такой час?»
Из всего этого следует, что события романа происходят параллельно в Курске и Петербурге и что Житков в одном случае вовсе не желал, чтоб место действия идентифицировалось с конкретным провинциальным городком, а в другом — вуалировал безусловный топоним, лишь рассыпая по роману те или иные опознаваемые его признаки.
Отметим последовательно воспроизводимые Житковым события романа, которые, так или иначе, дают надежные основания догадываться об их датах или впрямую на такие даты указывающие.
В начале сюжета о петербургских перипетиях романа банкир Тиктин рассуждает о голоде в России, а чуть далее на студенческом балу, где его сын, студент Санька, играет роль распорядителя, говорится о голодающих в Самарской губернии. Последний раз там такая беда в XIX веке случилась в 1891–1892 годах (после — уже в Советской России).
Виктор Вавич приезжает в «каменный город» 5 августа неназываемого года. В полицейском участке, куда он является для прохождения службы, на стене висит, как положено, портрет императора: это Александр III. Значит, дело происходит по крайней мере до 1 ноября 1894 года — даты его смерти.
Последняя глава первой книги романа завершается Манифестом императора Николая II от 27 января 1904 года о войне с Японией.
В одной из начальных глав второй книги пришедший со службы Андрей Степанович Тиктин объявляет домочадцам: «Сегодня в одиннадцать часов не двинулся ни один поезд во всей России». Это начало октября 1905 года: вслед за Московско-Казанской железной дорогой тогда последовательно перестала работать вся российская железнодорожная сеть, была объявлена всеобщая забастовка (стачка). Следом идет речь об императорском Манифесте от 17 октября: «Конституция!» — кричит Санька Тиктин.
Вторая книга завершается тотчас последовавшими тогда антиеврейскими погромами.
С этой же темы начинается разительно отличающаяся от первых двух крошечная третья книга: в первой главе персонажи восторженно обсуждают основание «Союза русского народа» (он учрежден 8 ноября 1905 года): «Жиды друг за друга — во! Огнем не отожжешь. А мы теперь тоже — союз! — И Болотов вскинул сжатым кулаком и затряс в воздухе. — Союз! — Болотов встал. — Союз русского народа! Православного!»
Таким образом, события романа вмещены в промежуток между 1891–1892 и 1905 годом.
В 1925 году Б. Пастернак (за год до начала работы Житкова над «Виктором Вавичем») приступил к написанию, по его словам, «хроники в стихотворной форме» событий 1905 года, которую так и назвал: «Девятьсот пятый год», и снабдил текст многочисленными точными топонимами, обозначавшими места последовательно воспроизводимых в поэме тех или иных истинных исторических эпизодов.
В 1936 году В. Катаев написал повесть «Белеет парус одинокий», в которой точно обозначил место, время и персонажей событий: Одесса, 1905 год, революционеры, полицейские, погромы…
Так эти авторы (и множество иных) писали, каждый по своему, достоверные сочинения, относившиеся к истории первой русской революции 1905 года.
Житков написал роман, немалая часть событий которого тоже относится к 1905 году. Тем не менее назвал книгу «Виктор Вавич».
Это книга о знаменательных перипетиях российской истории конца XIX – начала XX века, повествование о которых предъявлено читателям весьма прихотливо.
Автор намеренно не обозначает местá действия романа.
В одном случае нет способов дознаться, что это за провинциальный городок, где изначально живет Виктор Вавич и другие персонажи, о драматичных судьбах которых здесь повествует Житков.
В другом — лишь информированный читатель опознает рассредоточенные по тексту несомненные приметы Петербурга, которых вовсе не всякий может знать; вместе с тем тот же компетентный читатель отметит вопиющую историческую ошибку автора: в Петербурге не было осенних 1905 года антиеврейских погромов[447]!
Исторические события, их конкретные частности в этом, по внешности, историческом романе Житкова претерпевают диковинные приключения:
следом за рассуждениями о голоде в России (1891–1892 годы) повествуется о чтении банкиром Тиктиным газетных новостей: «Клейгельс или Трепов?» — можно предположить, что речь о вероятном назначении кого-либо из этих государственных деятелей на должность петербургского градоначальника, и им стал Н. В. Клейгельс, но в этом случае действие немедленно переносится уже в 1895 год;
будущий секретный агент охранки Башкин однажды останавливается перед витриной книжного магазина и читает заглавие одной из книг: «Опыт исследования органов внешних чувств речной миноги» — это трансформированное название книги биолога и зоолога Д. К. Третьякова «Органы чувств речной миноги», изданной впервые в Одессе в 1915 году (во время описываемого в романе эпизода Третьяков еще учился в гимназии);
дешевый (действительно) ресторан «Слон», который посещает по воскресеньям заводской рабочий Филипп Васильев, открылся в Петербурге лишь в 1911 году;
в 1905 году с жалобой на расправу полиции со студентами к городскому генерал-губернатору Миллеру отправляется думская депутация — в Петербурге в том году был временным генерал-губернатором Д. Ф. Трепов (известный военачальник Е. К. Миллер в это время еще не был генералом и нигде никогда не занимал такой должности)…
Демонстративно вводя реалии, не соответствующие исторической канве повествования, Житков к тому же никогда не фиксирует временны́х промежутков между происходящими событиями, они совершаются из главы в главу буквально друг за другом (о датировке этих событий, как сказано выше, можно лишь догадываться): только что рассуждали о событиях 1891–1892 годов, еще, как следует из текста, жив Александр III (умер в декабре 1894), а уже следуют приметы 1895 года, за ними главы о начале Русско-японской войны (январь 1904), и, наконец, в повествование врывается 1905 год. Время в этом большом романе мчится стремительно, без дистанции между событиями, так, что за полтора сюжетных десятилетия одни персонажи не успевают заметно для читателя повзрослеть, а другие — состариться.
Обращаться к рефлексии автора по поводу своего сочинения не всегда продуктивно: мнение творца о сделанном может не совпадать с результатом. В нашем случае автора полезно услышать.
Завершив первую книгу «Виктора Вавича», Житков перед публикацией романа опасался: «Посмотрим, как его примут. Боюсь, что навалятся на сюжет, но двигателем сюжета надо ставить подземные силы, что текут под страницами, и тогда сюжет — на пользу»[448]. И уже по окончании работы, в феврале 1932 года, писал: «Книжка-то очень современная, но изображено (внешне) старое. Кажется, будто это анахронично, только поверхностным критикам»[449].
Безусловно, роман Житкова вместил многочисленные исторические события. Разумеется, сюжет напитан перипетиями политической борьбы: забастовки и раскол среди рабочих по вопросу о методах борьбы с властью хозяев, кровавые столкновения пролетариев с полицией, индивидуальный террор эсеров (грабежи и политические убийства); то «Марсельеза», то «Варшавянка» несутся со страниц книги…
Однако автор намеренно вуалировал и корректировал историческую реальность. Он надеялся, что читателю его книги станет более важным ее нравственное содержание.
У романа Житкова повышенная эмоциональная температура. Здесь почти все персонажи (за редчайшими исключениями) беспрестанно и по разным поводам — то от смущения, то от негодования — краснеют, плачут, истерически кричат друг на друга.
Это роман о тирании человеческих амбиций и страстей — житейских, любовных, политических; о предательствах, изменах — политических и любовных; о разрушительном действии всего этого, ведущем к преступлениям, нравственному уродству или даже к физической смерти.
Названные черты в разной мере рассеяны Житковым по многочисленным персонажам романа. Все они соединены им в истории жизни Виктора Вавича.
Первоначально он явлен читателю молодым провинциальным вольноопределяющимся (взводный — младший армейский чин), честолюбиво мечтающим о скором получении офицерского звания, карьере кадрового военного. Краснея от смущения, ухаживает за дочерью местного смотрителя тюрьмы Груней (вскоре она станет его женой). Поддается на уговоры заезжего пристава петербургской полиции делать полицейскую карьеру. С благими намерениями изменить недоброжелательное отношение народа к полиции: быть на этом поприще честным, справедливым, «хорошим» — едет (что очевидно) в Петербург.
Здесь он стремительно преображается. Фантазии о добродетельном полицейском сменяются у него жестокостью и безжалостным тщеславием: в первые же дни ни за что ни про что кричит на швейцара гостиницы («Сволочь!»); неуклюже стремится во что бы то ни стало оказаться заметным начальству; при разгоне демонстрации рабочих, трясясь от исступления, краснея, инициативно командует городовыми; на обыске кричит «со слезами» на подозреваемую в незаконной торговле; страстно включается в антисемитскую кампанию («„Жжиды!“ — прошипел Вавич…») и становится заодно с погромщиками. Тем временем изменяет беременной Груне с женой полицмейстера…
Жизнь Виктора завершается трагически: он арестовывает революционера-террориста, отправляет того в тюрьму, и девушка, мстящая за своего возлюбленного, убивает Вавича.
Пожалуй, можно сказать, что Житков написал печальный роман о том, каков «на всех стихиях человек»…