Когда Лермонтов равнял мужской род с женским («Тучки небесные, вечные странники…»), он, кажется, таким образом волюнтаристски отменял грамматическую категорию рода во имя сложившегося у него поэтического образа.
Не то у Н. М. Олейникова и поэтов его круга (А. И. Введенского и Д. И. Хармса). Для них разделение в языке мужского/женского — отражение той деформации, которую претерпели эти, прежде нераздельные, категории в процессе становления земного мира. Их поэзия — воссоздание (у Олейникова в особенности целенаправленное) утраченного человечеством в доисторическую эпоху единства.
Поэтому у Олейникова не случайно смешение/смещение категории рода:
— Ура, виват, Лидочка, Ваше превосходительство мой![386]
или:
Жареная рыбка,
Дорогой карась… (55)
Поэзия Олейникова сложена из череды традиционных эротических образов, известных по мифологии или фольклору.
Рыба, с которой связан мотив повышенной плодовитости (см. выше) и жаргонный эротизм «жарить», а также:
…ваш рыбий глаз (55);
И если я — судак. (124)
Цветок, с сопутствующими деталями: пестик/тычинка —
Побледнел, подурнел, похудел,
Как бледнеть могут только цветы! (53)
Ты цветок! Тебе нужно полнеть,
Осыпаться пыльцой и для женщин цвести… (53)
Из наших объятий цветок вырастает
По имени Наша Любовь. (114)
Алмаз, как частный случай скрываемой драгоценности —
…под модным покроем
Горит вожделенья алмаз. (114)
Мед —
Быть может, в сосуде появится мед.
Но мышцы своей мне красотка, увы, не дает, —
И снова в сосуде отсутствует мед. (133)
Ключ, и связанный с ним мотив отпирания ворот —
Дайте ключ времен Батыя
К отысканию путей!
И, решетку распирая,
Отворивши ворота,
Он заходит в двери рая,
Позабыв свои лета… (189)
Нуль, круг —
О вы, нули мои и нолики,
Я вас любил, я вас люблю!
Скорей лечитесь, меланхолики,
Прикосновением к нулю! (161)
И особенно:
Тебя пошляк дрожащею рукой разламывает. Он спешит.
Ему не терпится. Его кольцо твое страшит,
И дырка знаменитая
Его томит, как тайна нераскрытая… (105)
Степень шероховатой осязаемости и влажной теплоты эротического у Олейникова определяется насыщенностью его текстов реальными адресатами, количество которых может соперничать с адресатами пушкинской лирики: Е. Л. Шварц, Е. И. Долуханова, Л. К. Чуковская, Т. Г. Габбе, Н. Б. Шварц, О. М. Фрейденберг, Г. З. Левин, М. И. Шварц, Т. Н. Глебова, Р. Зеленая, Г. Д. Левитина, Л. Я. Брозелио, Н. С. Болдырева, А. И. Любарская. А за ними еще цепочка неопознанных персонажей… Здесь уже не столько литература требует реального комментария, сколько сама поэзия превращена в подлинную и опознаваемую реальность.
Есть и иное. Скажем, эротические коннотации стихотворения «Перемена фамилии» не очевидны, если не располагать фактами о том, какой характер носил разрешенный в течение некоторого времени советским гражданам обмен прежних фамилий на новые — в качестве одной из форм борьбы с наследием «проклятого» прошлого. Вот некоторые из подлинных газетных объявлений начала 1930-х годов:
«Гр-н Мандюк <здесь и далее выделено в оригинале. — В. С.> Федор Иванович, происх. из гр-н дер. Пилипы Красиловского р-на Шепетовского округа УССР, меняет фамилию Мандюк на Василевский».
«Гр-н г. Ессентуки Терск. окр. Бардаков Иван Васильевич, прожив. в г. Ростове-на-Дону, меняет фамилию Бардаков на фамилию Иванов».
«Гр. Пелагея Александровна Блядищева, происх. из Рязанской губ. Даниловского у. Знаменской вол., дер. Свящевка, прожив.: Москва, Сивцев Вражек, д. 24, кв. 28, меняет фамилию Блядищева на Николаева».
«Херов Александр Дмитриевич, происх. из гр-н Красное поле Сарат. р-на, прожив. в г. Сталинграде, меняет фамилию Херов на Муравьев».
«Пердунов Петр Филиппович, происх. из д. Пердуны Вожгальск. р-на, прожив. в Вятке, меняет фамилию на Дубровский».
«Блядик Марк Петрович, происх. из с. Шведино, Петров. р-на Орджоникидз. края, меняет фамилию на Петров».
«Кобельков Виталий Иванович, происх. из Шуи Иванов. обл., прож. Ленинград, меняет фамилию на Никонов».
«Триппель Александр Андреевич, происх. из Саратова, мен. фам. на Виноградов, Пятигорск».
«Модовошкин Иван Кузьмич, происх. из д. Саксоны Велиж. р-на Зап. обл., мен. фам. на Новиков, Смоленск»[387].
Весомость эротического в творчестве Олейникова определяется не только количеством написанного (а почти весь «взрослый» Олейников — это эротические стихотворения), но и содержательной стороной мотива — речь идет о жизни и смерти:
Вступив в опасную игру,
Подумал я «А вдруг помру?»
Действительно, минуты не прошло,
Как что-то из меня ушло.
Душою было это что-то.
Я умер. Прекратилась органов работа. (116)
Примерно в то же время найдем аналогичные впечатления в тексте Введенского: «Половой акт или что либо-подобное есть событие. Событие есть нечто новое, для нас потустороннее. Оно двухсветно. Входя в него, мы как бы входим в бесконечность. Но мы быстро выбегаем из него. Мы ощущаем, следовательно, событие как жизнь. А его конец — как смерть»[388]. Сосуществование и неустанное (до некоторых пор) чередование в одном акте жизни и смерти вводит эротическое у Олейникова и поэтов его круга в контекст основных онтологических проблем. В эротическом смыкаются начало и конец, жизнесмерть или смертежизнь взаимопроникают, а мужское и женское неразрывно сливаются. Хотя бы на недолгий срок своим сплетением они физически воспроизводят образ прачеловека. Но и далее их связь не прерывается. Впитанный гормон, теперь уже невидимо, но навечно связывает мужское и женское существо, и они, неявно ни для самих себя, ни для окружающего их мира продолжают ту связь, о которой, быть может, давно позабыли.
Но помнит гормон.