Луиза резко останавливается на ступеньках. Видит двух мужчин у машины внизу на улице, чует запах их сигарет. Не слышит, о чём говорят, — но по жёсткости смеха понимает: ничего хорошего. Плохой приют учит ребёнка многому — больше всего: распознавать опасность. Она чувствует вкус крови во рту прежде, чем понимает, как сильно кусает губу. Оглядывается наверх — бежать обратно бессмысленно. С минуты на минуту поезд загрохочет и уйдёт с перрона. Она не успеет. Здесь нет никого вокруг. Ближайшие дома далеко. Мир сжимается до неё и этих мужчин. Нет ничего опаснее.

— Стой! Погоди! Тихо… — вдруг восклицает один из мужчин внизу.

— Что? — ворчит второй. Луиза слышит — он пьян.

— Мне показалось, я что-то слышал. Нет. Наверное, ничего, — говорит первый.

Мозг делает много глупостей под давлением. Совсем не слушается. Вдруг он напоминает Луизе её трюк в библиотечном туалете: как она ползла по полу, через щель под стеной, в соседнюю кабинку, — и как Тед пришёл бы в ужас, узнав об этом. Ей приходится зажать рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Тупой, тупой мозг. Просто везение, что тени на ступеньках добрые: обнимают её длинными руками. Она мягко сбегает по ступенькам — два через два — прижимаясь к стене, торопясь прочь от машины. Не знает, видели ли её мужчины, — но как только выходит за пределы фонарей, ночь становится чёрной дырой.

Позади она больше не видит поезда, не слышит, как тот уходит с перрона. Но надеется, что Тед не будет её ненавидеть за то, что она его бросила — его и картину. Самое страшное в Теде — не то, что он кажется добрым, а окажется злым. Страшно, что он может оказаться добрым по-настоящему. Лучше бы он не говорил того, что сказал — что верит в неё. Это слишком большая ответственность. Всё, что она может ему дать, — это разочарование.

До рассвета ещё много часов. За огнями вокзала дорога непроглядно тёмная и абсолютно тихая. Она крепко держится за лямки рюкзака. Ей восемнадцать лет, она одна. Не пропавшая. Просто исчезнувшая.

Потом она слышит крик мужчины. Потом другого. И бежит.