Просыпаюсь от того, что Давид разговаривает по телефону.

Тихо. На балконе. Думает, что я сплю.

Не сплю.

Прислушиваюсь.

—...нет, я не вернусь. Это окончательно.

Пауза.

— Мне плевать на контракт. Мне плевать на Вайсманов. Мне плевать на твою репутацию.

Пауза. Длиннее.

— Угрожай сколько хочешь. Я больше не боюсь.

Отключает.

Стоит на балконе. Смотрит на город.

Я вижу его спину — напряжённую, каменную.

Потом — он расслабляется. Выдыхает. Поворачивается.

Видит, что я не сплю.

— Доброе утро.

— Отец?

— Отец.

— Что он сказал?

— Много чего. Угрозы, проклятия, обещания лишить наследства. Стандартный набор.

— Ты в порядке?

— Да. Впервые за долго — да.

Он садится на край кровати. Берёт мою руку.

— Рита, я должен тебе кое-что сказать.

Сердце сжимается.

Вот оно. Вот тот момент, когда он скажет: «Было весело, но...»

— Что?

— Мой отец... он не остановится. Он будет искать нас. Будет давить. Возможно — попытается навредить тебе. Твоей карьере. Твоей семье.

— Моя карьера уже мертва.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он смотрит на меня.

— Ты не боишься?

Думаю.

Боюсь ли я?

Да. Конечно, боюсь. Я боюсь всего — всю жизнь. Боюсь одиночества. Боюсь провала. Боюсь разочаровать маму. Боюсь не соответствовать. Боюсь быть «не кошерной».

Но сейчас — страх какой-то другой. Не парализующий. Живой.

— Боюсь, — говорю. — Но не настолько, чтобы сбежать.

— Уверена?

— Нет. Но всё равно — остаюсь.

Он улыбается.

— Ты странная.

— Я еврейка. Мы все странные. Пять тысяч лет странностей — это уже традиция.

Смеётся.

Целует меня.

И я думаю: чёрт, как же хорошо.

Завтрак у Наны. Опять гора еды.

Я уже не сопротивляюсь. Просто ем.

— Нана, можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вы были замужем?

— Была. Сорок лет. Мой Гиви умер пять лет назад.

— Вы его любили?

— Конечно.

— Сразу? С первого взгляда?

Нана смеётся.

— С первого взгляда я хотела его убить. Он был наглый, громкий, самоуверенный. Пришёл к моему отцу и сказал: «Я женюсь на вашей дочери». Даже не спросил меня!

— И что было?

— Я сказала — никогда. Он сказал — посмотрим. Приходил каждый день. Приносил цветы. Пел под окном. Ужасно пел, кстати. Соседи жаловались.

— И вы сдались?

— Я не сдалась. Я... поняла.

— Что поняла?

— Что любовь — это не молния. Не взрыв. Это — выбор. Каждый день. Он выбирал меня — каждый день. И я однажды выбрала его. Вот и всё.

Смотрю на Давида.

Он ест хачапури. Не слушает — или делает вид.

Думаю: а я? Я готова выбирать — каждый день?

Не знаю.

Рано.

Слишком рано.