Двадцать третьего февраля нам поступил приказ — передать позиции свежей группе и оттянуться в тыл на отдых.

— Класс, пацаны! Отдыхаем. День рождения в тылу! — обрадовался я.

— С тебя торт, Фаберже! Хоть из сухпая, но сделай!

— Родим что-нибудь…

Мы оттянулись на школу и пошли мыться. Хозяйство Обиды было курортом по сравнению со всеми остальными местами. Только мы расслабились и стали придумывать рецепт торта из сгущенки и галет, как поступил новый приказ — пополнить БК и зачистить несколько последних домов перед дамбой.

— Вот и попраздновали! — присвистнул я. — Собираемся.

— Сочувствуем, братан…

— Себе посочувствуйте. Я-то буду воевать на подъеме, с праздничным настроением, а вы — с сожалением, что не поели торт.

Обида выдал нам новое обмундирование. Я поверх нулевой униформы натянул свою проверенную куртку, подаренную мне Капралом. Стало тепло и уютно. «Ну, хоть что-то…»

Мы выдвинулись на наши крайние позиции и, не расслабляясь, тут же зашли в оставшиеся дома, заняли их без боя, как и велел нам действовать батя Гонг. В одном из домов жила мирная женщина, которая испугалась, увидев нас.

— Вы кто, хлопцы? — подозрительно оглядела она нас.

— Мы — «Вагнер». Давайте мы вас выведем в тыл? — сразу предложил я. — В доме есть кто-то?

— Нет… Никого нет. Я не пойду! — заартачилась она. — Я тут посижу!

— Вы, женщина, в своем уме? Завтра тут бой начнется. Куда я вас дену?

— Смотри, Фаберже, — Фарго занес в комнату украинскую форму, — и вот еще, — показал он мне пару гранат.

— Мадам, это чье? — удивился я.

— Я… Я не знаю… — засуетилась она.

— Оружие в доме есть?

— Нет…

Я приказал тщательно обыскать дом и отправил одного из бойцов сопроводить женщину в тыл. Не прошло и часа, как фишка шепотом доложила, что впереди есть движение. Через ночник я увидел два силуэта, крадущиеся к дому.

— Подпускаем ближе, — шепотом скомандовал я, и пацаны рассредоточились по дому.

Через пару малых к нам в дом зашли два украинских солдата и уставились на направленные на них автоматы.

— Руки в гору, — тихо приказал я.

Они молча подняли руки, а мы быстро уложили их на пол.

— Наверное, к этой бабе пришли?

— А тут дед! — усмехнулся я.

Мы обыскали их, забрали документы и, чтобы они не подняли кипиш, заклеили им рты и отправили вслед за женщиной в тыл. Разбираться, кем они ей приходятся, было некогда, да и опасно. В любой момент они могли начать орать и выдали бы наше расположение.

Утром над позициями громко заиграла песня Вики Цыгановой про «Вагнер»: «…Так давай, Вагнер, играй. Оркестрантов своих поднимай. Поднимай легким взмахом смычка. Наша русская ЧВК!» — красивым голосом пела она, а мы невольно подхватывали и вторили ей, кто как может.

— Евмар опять психологические атаки устраивает, — улыбнулся я, уже привыкнув, что он каждое утро выставлял колонки и морально давил хохлов.

— А теперь, дискотека! — подхватили мою шутку пацаны.

Вслед за песней начался интенсивный обстрел из пулеметов и РПГ позиций за дамбой. Рядом, на территории третьего взвода, тоже запела Цыганова.

— И Горбунок туда же, — заржали мы, внутренне ликуя и радуясь, что у нас такие командиры.

Мы закрепились в двух домах и в подвале, находившемся в одном из них. Часть пацанов спустилась туда, а я, как обычно, сидел в доме и наблюдал за ситуацией. Слушая песню, я думал про себя и пацанов, с которыми я сроднился тут, про то, что нам пришлось пережить вместе, и меня переполняло чувство единства и сопричастности с ними. Здесь не нужно было много времени, чтобы стать командой. Я был уверен в каждом из них. Этот дух «Вагнера» пропитал и просолил нас, спаяв в единый монолит. Я на сто пятьдесят процентов знал, что, если меня затрехсотит, они меня не бросят. Не бросят мое тело, если, не дай Бог, я погибну. Об этом даже не было разговора! Я шел вперед и никогда не оборачивался назад, как это делал в самом начале. Я знал, что тот, кто идет сзади, всегда прикроет меня, так же как каждый из них знал, что я сделаю то же самое. В этом простом слове «Крою!», которое мы использовали во время штурмов, заключалось наше отношение друг к другу. Я отвечал за них, как они отвечали за меня. Я рисковал собой ради них, как они рисковали собой ради меня. И это было на уровне инстинктов, потому что иначе тут было не выжить.

Раздался сильный свист и где-то рядом грохнуло так, что наш домик заходил ходуном. Все, что не было приколочено гвоздями, посыпалось на пол. Инстинктивно я присел и закрыл голову руками.

— Все живы? — на автомате спросил я, когда замолкли последние звуки.

— Я жив.

— Я тоже, — откликнулись пацаны из разных комнат дома.

— Пацаны, нас в подвале завалило сильно… — услышал я стон в рации. — Откопайте нас.

Мы быстро выдвинулись к подвалу и увидели, что вся кирпичная кладка осыпалась внутрь. Пурпуро стал крыть сектор, а мы начали откапывать пацанов, руками разбирая завал. Нам повезло, что больше к нам ничего не прилетало и мы смогли достаточно резво освободить проход. Пацанов сильно контузило и ушибло осыпавшимися кирпичами. Одному из них пробило голову, а Бутсе сломало ребра.

— Ты чего без каски?

— Так я думал, в подвале… — держась за окровавленную голову, простонал он.

— Сто двадцатой мине это объяснишь, — не удержался и съязвил я.

К нам пришла группа эвакуации, в которой были мои знакомые проверенные пацаны Личан и Гессер. Они в любую погоду и под любым обстрелом приносили, что нужно, и вытаскивали трехсотых.

— Здорово, братва! — поздоровался с нами Личан. — Ходячие?

— Да, вроде. Бутсу бы нести нужно. А где носилки? Мы же вам тогда штук пятнадцать подогнали, когда эту станцию медицинскую заштурмили. Помнишь?

— Да, — улыбнулся он, — ты тогда еще Айвозу сказал, что больше ему не нужно никого на себе таскать.

— Точно!

— Носилки в доме у Фремии. Мы их так дотащим.

За час мы вычистили весь мусор, подвал опять стал пригоден для жизни и укрытия.

Частник в самом углу, перед дамбой, был превращен украинцами в один большой укреп, все дома которого были соединены траншеями. Мы несколько дней сидели в них, перестреливаясь с украинцами, помогали третьему взводу, прикрывали их фланги. Пацаны из трешки наконец-то добрались до домов и зашли в частник. Нам работа в домах была привычна, потому что, начиная с Иванграда, мы только в них и воевали, а для них, несмотря на боевой опыт, это была новая война, которая отличалась от движения по посадкам и окопам. Им срочно нужно было переучиваться и изобретать новую тактику. Сначала они разбирали дома из РПГ, а после уже штурмовали их. Но в этом был свой минус. Когда они заходили, им негде было закрепиться. Они разработали новую тактику и стали вбивать клинья в оборону украинцев: забрав несколько точек, начинали давить на них с флангов. Хохлы оттягивались на следующую улицу, и они повторяли свой маневр по новой.

— Пацаны, пробуем заходить через дамбу дальше, — вышел на нас Тельник.

— Хорошо, братан, — уверенно ответил я, — сделаем.

— Осторожнее будь…

Дамба была психологическим рубежом, который украинцы пытались удержать любыми средствами. За ней открывался оперативный простор, и мы могли бы развернуть наступление сразу во все стороны. Зайдя за нее, мы бы сразу отрезали целые кварталы от их основных сил. Нам всем было понятно, что они будут бодаться за дамбу до талого. Третий взвод поддержал нас фланговым огнем и мы, перебежав через дорогу, заскочили в первый дом.

— Двигаем дальше! — крикнул мне Пурпуро и стал обходить дом, чтобы зайти в следующий.

Через окно я увидел, как он пробежал пару метров и его резко крутануло на месте. Пуля попала ему в плечо. Я на инстинкте выпрыгнул в окно и побежал к нему.

— Ты мудак? — повернулся Пурпуро ко мне. — Куда ты прешься?

— А че? — остановился я и подумал: «Зачем я выпрыгнул? Меня же убьют!»

— Назад! — заорал он на меня.

Я все же подхватил Пурпуро, и мы заскочили в дом. Он, продолжая материться на меня, достал аптечку. Мы стали помогать ему перематываться. В это время начался минометный обстрел. Мины ложились кучно и все ближе к нашему дому. Одна из мин прилетела очень близко к дому и обожгла вторичкой лицо Фарго.

— Бля, пацаны, я ничего не вижу! — испугался он. — Что с глазами?

— Дай, гляну… — кинулся я к нему. — Нормально все. Глаза на месте. Просто обожгло, видимо.

— Точно? Я буду видеть? — продолжал он паниковать.

— Конечно, будешь! Все тебе поправят, — усадил я Фарго возле стены и стал перевязывать ему лицо.

Мины продолжали рваться вокруг нашего домика, осколки с визгом впивались в его стены и мебель. К нам подполз наш штатный медик и взял перевязку Фарго в свои руки. Через пять минут обстрел закончился, я осмотрелся по сторонам. Больше никто не пострадал, но от группы в строю осталось всего шесть человек, включая меня. Я вызвал группу эвакуации и посмотрел на пацанов.

— Ну что, пробуем еще раз? Погнали! — скомандовал я и первым выскочил из дома.

В небе что-то зажужжало. Я слишком поздно понял, что над нами висит украинская птичка. Зависнув, она сбросила ВОГ, который разорвался в пяти метрах передо мной. Взрывом меня отбросило назад. Перевернувшись на живот, я быстро заработал ногами и руками и пополз на карачках обратно в дом. Пацаны замешкались и, подхватив меня, стали отступать.

— Неудачно мы зашли, — морщась, проговорил Пурпуро, — и двадцати минут не провоевали, а полгруппы триста.

— Ага… — ответил я, осматривая множественные ранения на ногах. — Отвоевались.

— Тельник — Фаберже?! — вышел я на связь. — Мы почти все — триста.

— Ты как, братан? — тут же откликнулся он. — Сильно?

— Так, чет ноги посекло. В бедро осколок попал, в коленку, в голень, в руку. А так нормально. И голову, видимо, задело…

— Ты живой там вообще?

— Живой. Пурпуро, Фарго, Икс и еще пара человек тоже триста. Давай подкрепление, а то вдруг накат начнется.

Пурпуро не стал ждать, мы отправили его пешком на эвакуацию, ранение у него было серьезное. После того, как к нам пришло подкрепление, я передал им позицию и, подхватив Фарго, стал выходить через позиции трешки в тыл. Дойдя до ближайшей нашей точки, мы присели отдохнуть. Фарго немного успокоился, но было видно, что он не находит себе места и переживает за глаза. Мои ранения меня сильно не беспокоили — обезбол делал свое дело. Пока мы ждали группу эвакуации с носилками для Фарго, которого вести было тяжеловато, я заскучал…

— Пожрать есть что? — спросил я местного бойца.

— Да, вон, мешок картошки лежит и лук. Можешь поджарить. Масло на полке.

Я быстро почистил картошки, нарезал лук и стал жарить картошку. Это отвлекло от печальных мыслей и приподняло настроение не только мне, но и Фарго.

— О! Ничего себе, это называется — ты триста? — удивился Тельник, который пришел к нам с группой эвакуации.

— А че? Дай хоть последний раз поесть нормально перед госпиталем. Знаю я, чем там кормят.

— Ладно, давайте хавайте быстрее и на эвакуацию.

Мы обнялись с Тельником и молча попрощались. Это была ситуация, которая не требовала никаких слов и сентиментальных прощаний. Тельник пошел дальше по своим командирским делам, а я ушел в тыл на встречу с врачами и госпитальной жизнью. По дороге я веселил Фарго разными приколами, чтобы он опять не упал духом.

По приезде в Зайцево, видимо, от потери крови или от общего истощения, которого не чувствовал, пока был на передке, я стал терять сознание, поэтому дорогу оттуда плохо запомнил. Очнулся я в операционной, когда из меня доставали осколки. Несмотря на обезболивающее, было больно.

— Где я?

— В Первомайске, в госпитале, — ответил мне человек в белой маске и белом халате, испачканном кровью, — лежи спокойно.

— Как?

— Как хочешь. Пой или по сторонам смотри.

Я повернул голову вправо и увидел, как пацану на соседней койке ампутируют ногу. Это было очень неожиданно, вид мяса и торчащих костей поразил меня. Я перевел взгляд на его лицо. Оно было бледным и заросшим щетиной, из полуоткрытого рта торчал синий язык. «Как так? Пацан такой молодой… Как он теперь без ноги? Ему еще всю жизнь жить». Чтобы не думать о нем, я стал смотреть вверх, в потолок, но его образ яркой картинкой запечатлелся в моей памяти. Я никогда до этого, ни в одной ситуации, которые происходили со мной за все пять месяцев, не испытывал такой смеси ядовитых чувств. Все то, через что мне пришлось пройти, одномоментно навалилось на меня тяжелой бетонной плитой и расплющило. Хотелось орать и выть от этих непереносимых переживаний. Я сглотнул подкатившую к горлу тошноту и стал себя успокаивать: «Все хорошо. Все будет хорошо…»

Я отлежался и отъелся в госпитале, но не мог найти себе места. Однообразная и скучная жизнь тяготила и утомляла. Я переслушал и пересказал все истории по нескольку раз и уже знал всех в госпитале от главного врача до тети Вали, которая мыла полы на нашем продоле. Даже юмор и природная склонность все зашучивать не давали ожидаемого результата. В спокойствии и болотной тишине этого места было тоскливо, и я начал докучать врачам просьбами отправить меня обратно.

Вечером к нам привезли Сливки, который в последнее время был нашим птичником, вместо Цепи.

— Отвоевался братуха? — подсел я к нему, надеясь узнать новые трассеры с передка.

— Возможно, но не факт, — серьезно ответил он.

— Что случилось? — оглядел я его перевязанный живот и ноги.

— Понты сгубили, — поджал он губы. — Сидели мы на позиции. Я радостный, с утра птичку хохлячью отработал. И Якоб ко мне подходит, говорит: «Сливки, пойдем сходим за бензином — здесь недалеко». Я думаю: «Если недалеко, то и броник брать не буду…» Страх притупляется со временем, когда тут долго уже, — посмотрел он серьезно мне в глаза. — Так и выбежал из подвала. Не стал надевать ни бронежилет, ни разгрузку.

— А до хохлов сколько было?

— Метров триста, — быстро ответил Сливки, — начинает АГС работать. Первая граната падает метрах в двух от нас. Ремень штатный, который есть на автомате, отрывает, а автомат улетает метров на пять в сторону, — стал жестикулировать Сливки, которому хотелось максимально продемонстрировать трагичность ситуации, в которую они попали с Якобом. — Я и сам сел на жопу! Поднимаюсь, понимаю, что нужно сваливать, потому что сейчас начнется обстрел. Якоб не может встать — я его поднимаю. А спрятаться некуда: все разбито, все дома завалены.

— Повезло, что не убило вас. Граната в двух метрах — это жопа! — посочувствовал я Сливки.

— Это точно. В какую-то кучу кирпичей с ним забегаем. Я достаю радейку, пытаюсь связаться с командованием. У меня в это время загорается красная лампочка, и радейка садится. Я думаю: «Вообще вовремя!»

— Не пруха…

— Когда убегали, прилетела вторая граната! Мне ноги посекло, — кивнул он на перевязанные ноги. — Я пока пытаюсь что-то сделать с радиостанцией, чтобы хотя бы на один вызов выйти, Якоб мне орет: «Сливки, дай мне жгут! Я вытекаю!» А у меня нету с собой ни жгута, ни разгрузки, ни аптечки. Я ему говорю: «Братан, нету, крепись!»

— В общем, спешка фраера сгубила…

— Так это начало! — повысил он голос. — Я смотрю вниз, а у меня живот разорвало. Я кишки одной рукой придерживаю. Смотрю на ноги, колени свои вижу с задней стороны, и понимаю, что если я сейчас не добегу назад до позиции и не отобью точку, чтобы Якоба оттуда вытянули, — то нам обоим пизда.

— Типа как в шоке? У меня тоже такое было. Видишь, что все, а голова не верит.

— Я Якобу говорю: «Сиди здесь, глаза не закрывай — сейчас пацаны за тобой подойдут», и побежал, — Сливки на несколько минут замолчал, глядя перед собой, и, опомнившись, продолжил рассказывать: — Бегу. И от того, что напрягаюсь, у меня кишки вылазят. Я их рукой придерживаю. И дальше бегу. Добегаю до пацанов. Мне говорят: «Сливки, с тобой что?» Я говорю: «Там Якоб — триста»!» Точку им отбиваю и ложусь. Они меня давай жгутовать. Жгутуют. Я не помню, уже так плохо было. Глаза закрываются. Они мне по щекам бьют, водой поливают, кричат: «Не закрывай глаза!» А я понимаю, что вроде в нормальном состоянии, но хочу закрыть глаза.

— Это от потери крови так бывает. Организм старается выключить все, что энергию хавает. Мозг — самый энергозатратный орган.

— Ну да. Они меня зажгутовали. У меня ноги перетянуло. Я им ору: «Расслабьте жгуты!» Они мне: «Ты офигел? Какой расслабьте? Вытечешь!» Меня на носилки кидают. И мы идем той же дорогой, где меня затрехсотило. Я говорю: «Пацаны, вы прикалываетесь? Меня только что тут затрехсотило!» Они: «Ничего страшного! Мы быстренько!», и начинают бежать. А мне от этого начинает больно становиться. У меня еще легкое пробито, и вот оно начинает от этого болеть.

— Потрепало тебя, в общем, под конец.

— В итоге, добегаем до школы, где сидел медик. Мне там первую помощь оказывают, говорят: «Ждем машину эвакуации». А Сасиген услышал по радейке, что я — триста, подлетает, говорит: «Грузите его ко мне в машину!» Не стал дожидаться машины эвакуации, на командирской прилетел машине. Меня грузят к нему. Минут двадцать — и я в госпитале.

— Повезло тебе, братан, — кивнул я. — Мама тебе говорила, что шапку одевать нужно? А тут — броник. Как кишки?

— Целые вроде. Просто пузо порвало.

Промучившись бездельем еще пару дней, я продолжил просить отправить меня назад, но вместо этого меня отправили на наш большой вагнеровский ПВД, где бойцы долечивались и ждали дальнейшего распределения. Судя по информации, которая до меня доходила, наши уже воевали далеко за дамбой.

До конца контракта оставалось две недели, и мне хотелось еще раз увидеть пацанов и оказаться среди тех, с кем я воевал все это время.

— Отправьте меня обратно, — обратился я к Пианисту, одному из старших по ПВД.

— Смотри, отправка на Клиновое через четыре дня. У тебя остается восемь дней. Ты в Клиновом на три дня застрянешь. Тут уже тебя назад вести нужно. Не еби дядям мозг, — добродушно ответил он. — Может, тут по хозчасти поработаешь? Раз ты такой активный. Нам как раз пару ям выкопать нужно.

— Не, не, не… Давай лучше караул.

— О! Здорово, весельчак! — окликнул меня худощавый мужичок в очечках, который был нашим СБэшником еще в лагере подготовке. — Живой, что ли?

— Тебе кажется, — улыбнулся я.

— Сука, ничего у тебя не меняется! А я слышал, Фаберже двести.

— Это мой двойник. Я живой и скоро поеду к семье, в Самару.

— Ты вернешься. У меня глаз наметан. Тебя война уже засосала.