Тут мысль моя перенеслась из этого кленового бронзового дружного собрания к моей юности, настолько же важному времени жизни, как и детство. Ничто не уходит из жизни, все остается. В городе Дмитрове прошла моя юность, туда я возвращаюсь мыслями, туда я стараюсь попасть при любой возможности. И все больше понимаю, ощущаю, в каком мире, в какой стране я живу, куда поставила меня жизнь.

В конце XX века Россия сделала новый прыжок, вполне неожиданный, и мы оказались в новом царстве, лишь отдаленно похожем на капитализм. Нет больше классов, нет строгой партийной идеологии, отринуты мечтания о социализме-коммунизме. Что же останется, что будет дальше?

Человек умеет находить себе пристанище, и многие-многие москвичи, а все они выходцы из самых разных уездов, губерний, районов, все они стали создавать свои собственные землячества – костромское, ивановское, ярославское, вологодское, а наши вятичи оказались далеко не последними – одним из первых в Москве появилось именно вятское землячество. Космонавт Виктор Петрович Савиных стал председателем землячества, а заместителем его Ольга Алексеевна Васнецова. Естественно, в вятском землячестве, так же как в других землячествах, необычайно вспыхнул интерес к истории. Как в широком плане, так и конкретно районов, уездов, семей. Заговорили о своих корнях, о родственных связях, о забытых предках. Все стремились находить старинные фотографии, сравнивать лица, а еще появилось немало исторических трудов с новыми гипотезами, версиями о происхождении русских, России, того или иного края. Вятичи приходили в музей Виктора или Аполлинария Васнецова и передавали друг-другу журналы или вырезки с этими новыми гипотезами.

Любопытной, почти фантастической оказалась такая теория – автор пишет о том, что всем известна пустыня Сахара, и пески этой пустыни иногда засыпали целые города, острова, прежде обитаемые, а сейчас исчезнувшие. Однако в пустыне можно набрести и на оазис: пресная вода, зеленые растения, пальмы… по мнению того же автора, такие же «оазисы», сферы в форме эллипса или яйца, могли быть в океанических пространствах: соленые зеленые воды – и вдруг образуется нечто с пресной водой в форме эллипса, яйца, сферы. Такое же явление могло наблюдаться и в человеческом обществе, то есть природа настолько многообразна и нами пока малоизучена во многих областях, что ничего утверждать нельзя. И далее автор останавливается на земле под названием Пруссия. Это было весьма небольшое пространство, где-то в центре Европы, и существовало оно как бы отдельно. И отличалось таким количеством энергичных, талантливых, сильных людей, что чуть ли не каждый из них становился родоначальником новой династии.

Между прочим, в слово «Пруссия» входит и понятие «Русь». Быть может, это неслучайно? И может быть, здесь, в особых условиях, рождались личности аристократического свойства: Трубецкие, Голицыны, Шереметевы, Гудовичи, Одоевские.

Мне как автору пришлось столкнуться с тремя Гудовичами. Один из них скончался в Бутырской тюрьме, другой провел 18 лет в концлагере, и каждый, кто оставался последним, чувствовал себя конкретным продолжателем этого рода. Он знал, что за его спиной стоят поколения этой фамилии, и, значит, он должен как бы вести семью и быть сильным до конца. Помню, как Андрей Александрович Гудович присутствовал при похоронах кого-то из сродников. Он стоял без головного убора, как всегда, в прямом пальто и произносил какие-то важные слова. Так же первым он был, когда рождался кто-нибудь из близких. Гудович с трудом уже читал, но тем не менее попросил у меня первую рукопись о Шереметевых и прочитал ее. Вскоре Андрей Александрович скончался и возвращал мне рукопись его племянник. По словам этого племянника, рукопись он принял.

Ольга Васнецова, узнав о моем радении по поводу Шереметевых, сказала мне как бы между прочим: «Я собираюсь в ближайшее время надолго поехать в Киров (в Вятку) и думаю, что мне удастся найти документ, который и вас, писательницу, свяжет с Шереметевыми. Да-да».

Прошло немало времени, может быть, даже год, и действительно Ольга Васнецова вручила мне большой манускрипт на плотной гербовой бумаге, где было написано, что воеводой в Вятке жил Шереметев. Он еще не был графом, но из той же фамилии. И городок Нолинск, с которым я была связана крепкими семейными узами, был под властью этого воеводы.

И потому имеет смысл обратиться к моему дяде Аркадию, с которым я познакомила читателя на первых страницах этой книги. К его детям, моим двоюродным сестрам и братьям, к свояченице, и даже к бабушке Анне Михайловне. Нина, Борис, Петр, Тоня, Клавдия. Снова я перебираю фотографии моих славных родных и близких вятичей. Дядя Аркадий – глаз не оторвать, сильный, могучий, важный, как настоящий боярин. Окончил всего четыре класса церковноприходской школы. Одна страсть – пчелы, мед. В деревне у них с отцом было 28 пчелиных ульев. Книжные полки были заполнены книгами, брошюрами, вырезками из газет и журналов о пчелах, об их болезнях, об их содержании. Дядю Аркадия в 1939 году послали в Москву, на ВДНХ, как лучшего пчеловода. Человек-практик, знающий, кажется, о пчелах все, он сидел на выставке, и к нему подходили разные люди, в том числе преподаватели сельскохозяйственных институтов и даже профессора, и задавали вопросы о пчеловодстве, о хитростях и тонкостях пчеловодного дела. Именно дядя Аркадий завел амбарную книгу толщиной в три пальца, где начал записывать историю своего рода, из которой я брала материалы для своих книг. А какой у него был язык, как своеобразна речь…

«…Разные у нас в роде были мужики, именами всех тебе назову. Иван родил Андрияна, Андриян родил Бориса, Борис родил Якова, Яков родил Кузьму, а Кузьма – это мой дедушко. Слушай дале… Да. Многое что помнится про род наш, про старое житье, да мало кто слушает. Дети работают, а внуки еще глупые. Не нужное, может, это никому? Умерло – и будет? Однако я так думаю, что не одним днем жив человек – кровь в ем от десятков людей бегает, дак как про предков наших не интересоваться?..»

Записывал он про род наш, про предков наших. «…Сказывали давно, лет двести назад пришли сюда, в вятские леса, мужик по прозванию Сусой и два его сына – Степан да Иван. Будто беглый он был, от Пугачева… Пришли они в эту глушь, стали рубить дома, сыновья девок себе нашли, оженились, у их дети пошли – “степанята” да “иванята”. Уже не дома́, а деревня стала – Сусоево, на увале она стояла. А за лесом старая была деревня, залесская, жили там “залесята”. Наши прогоняли “залесят”, ссорились с ими, шибко дрались кольями, однако потом замерили земли, поделили – и ссоры кончились».

«…Сказывали, что мужики наши не богаче жили соседних, но разговор у них был культурней. Портяные штаны не носили, а носили шаровары, думаю, шаровары эти – от уральских казаков. Из-за их нашим мужикам даже прозвище было дадено – “шароварники”. Вообще, прозвищами раньше больше звали. Одного мужика звали “барин”, хоть был он бедный, однако лодырь. Были “кукишата”, были “слизни”… А у нашего рода было прозвище “сорокоумы”, значит, умные».

«Особенный в нашем роду человек – дедушко мой Кузьма Яковлевич. Слушай и запоминай. Стукнуло ему семнадцать годов, мало он что умел работать, и мама – отец-то был на войне – решила его женить, понуждать его стала… Вот приехали на гостеванье в село Содомчик, к Городилову, богатому человеку, – мельницу он имел, семерых сыновей и дочь Прасковью. Эту самую Прасковью и сосватали моему дедушке. И свадьбу сыграли, и хозяйство пошло в гору, все бы хорошо, да только опять – война. Взяли его, конечное дело, в солдаты. Вот тебе и свадьба! Двенадцать лет служить ему пришлось. На турецкой был и на японской был, вернулся и сказал: “Служил двенадцать лет, заслужил двенадцать реп, а красненькой ни одной нет”. Это он про то, что серебряные медали ему дали, а ордена нет. Стал он видный на селе человек. Гласным его выбрали, в земство. Все село к нему приходило, советовались, делиться ли кому, жениться ли, даже когда со свекровью ругалась невестка – приходили к дедушке, такой он был, сорокоум. По-вятски жить знаешь как? Думать хорошо, а догадаться лучше – так говорят у нас. Волостным старшиной его от народа сделали и четыре раза выбирали. А еще к царю посылали, когда памятник вздумали открывать…

Дедушко никогда не ругался, черта-лешего не поминал. А как читал, а как слушали его! Про историю, сказки – все помнил. А как его в деревне по имени-отчеству величали. Другие-то в лаптях ходили, только в субботу-воскресенье обутку одевали, а он всякий день в хорошей обуви ходил. А честный был – такой честный, что его выбрали церковным старостой, и народ ему церковную казну доверял, а там деньги не считаны…»

Когда дядя Аркадий состарился и заболел, сказал: «Был конь, да уездился». Зато живы его дети – дочь Нина стала заслуженным учителем, директором школы и живет безвыездно в своем милом Нолинске, сын Петр широкоскулый, с орлиным носом, необычайно важный, всего лишь зоотехник, но выращивает знаменитые вятские меха – песцы, лисы, норки, горностаи, белки… Николай служил в Майкопе, так же красив, как и дядя Аркадий. Младший сын, Борис, участвовал в Параде Победы на Красной площади, окончил артиллерийское училище, получил назначение в Симферополь. Ближе к концу Советского Союза началась такая политика, что все документы должны быть на украинском языке. Он был уже не первой молодости, гипертоник, но не смог смириться с таким обращением с русским языком. В борьбе за русский язык он окончательно подорвал здоровье, выступая на митингах, отстаивая свою позицию. Он и сгорел за русский язык. Жена дяди Аркадия, верная помощница его в пчеловодстве, во время войны послала на нужды армии чуть ли не тонну меда. На стене висела поздравительная телеграмма за подписью Сталина.

Можно помнить историю, можно ее записывать, фиксировать, сохранять в моменте. Что-то рассказанное сейчас будет звучать иначе, чем если бы мы читали эту же историю, записанную несколько столетий назад. Поэтому интересно наблюдать не только за событиями и судьбами людей, но и за судьбой и изменениями самого языка. И это тоже история. Некие вехи, повлиявшие на язык, а значит, и на людей. Нас учили, что Пушкин создал современный русский язык. Но Пушкин не изобрел его, были и до него авторы, которые сильно повлияли в том числе и на судьбу языка и на судьбу писателей. Вспоминаю «Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой, дочери г. – фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева», можно сказать, первой русской писательницы. Вот как она писала о своем женихе, молодом Иване Долгоруком:

«…Милой человек в глазах, в рассуждении том, что этот союз любви будет до смерти неразрывной, а притом природные чести, богатство; от всех людей почтение, всякий ищет милости, рекомендуется под мою протекцию. Подумайте, будучи девке в пятнадцать лет так обрадованной, я не иное что думала, как вся сфера небесная для меня переменилась».

Когда он впал в немилость, Наталью отговаривали от брака, но она не посчитала возможным отказаться от суженого, которому обещала хранить верность и в горе и в радости. На свадьбе никого из ее родных не было, только семья мужа. Празднество не было веселым, сразу после отправились они в далекую ссылку. Это было за сто лет до ссылки декабристов и последовавших за ними жен. И ссылка эта была гораздо севернее, за полярным кругом, среди вечной мерзлоты.

Где сейчас сохраняется тот язык, что звучал в XVII, XVIII веках? В сказках, в былинах, в песнях. Не думаю, что сильно ошибусь, если предположу, что на ее свадьбе могла звучать и такая песня, которую поет мать, собирая своего сына на свадьбу:

Песня старинная, но всего три непонятных нам сегодня слова. Язык русский был богат и во времена до Пушкина.

Мой дом окружен многими деревьями, причем разных-разных сортов. Не просто одни липы или одни ели. Здесь есть огромная береза, старая, костлявая. Она называется плакучая береза. Здесь есть четыре каштана. Один величественный, далеко от моего окна виден, три других чуть поменьше. И даже где-то поблизости есть акация с дивным запахом. И все-таки ближе всего, прямо под окнами, стоят эти милые, прекрасные, терпеливые клены. И мои любимые, и любимые деревья нашей Прасковьи Жемчуговой, и многих-многих. Их целая семейка. Они стоят дружно рядом и все одновременно вытягиваются вверх, в стороны. Летом они пошумливают. Вот есть такое слово «шуметь», а они «пошумливают» под ветром. И весело. Это все они делают весело, легко. Но я более всего, пожалуй, люблю осенние. Когда наступает пора осени, наши прекрасные клены становятся сначала из зеленых лимонного цвета. Затем лимонный цвет густеет, густеет, становится серебристым, золотистым. И, наконец, к концу осени эти большие, похожие на раскрытую ладонь огромного человека листья приобретают этот огненный, алый, темно-красный цвет. Как будто то бронзовое обещание весной наконец расцвело и распустилось прощальным ярким огнем осени.

Для людей, которые интересуются этими и подобными династиями, ищут книги об этих прекрасных людях, пусть учатся у них чему-то, прежде всего терпению, смирению и выполнению долга, который им завещан. А долг один – быть честным, служить России. Как писал Окуджава, «Честность, благородство и достоинство – вот оно, святое наше воинство». Я думаю, что наша книга будет способствовать этому, и рада, что издательство «Вече» ее издает.

Да, кстати, надо только добавить, что мне 95 лет, и сейчас уже я ходить почти не могу, видеть почти не вижу, но есть возможность диктовать вслух. Я диктую на диктофон, вот все, не пишу, а диктую.