…Шел 1796 год. Скончалась императрица Екатерина Великая, и долгожданный трон занял ее сын Павел Петрович.

Каждое воскресенье, где настоящий гром гремел, шум дождя (как это получалось?), где были прекрасные декорации, передвигались колонны, двигалась сцена, день и ночь показаны сменой освещения. Залу театра отведено было совсем немного места – самые именитые гости не могли оторвать глаз от сцены и чудодейства происходившего там. Многие завидовали. Конечно, давались гостям программки – в них простым актеркам, вчерашним девкам – именовались по имени и фамилии. Так начиналась сфера деятельности чудовища по имени Минотавр. В Петербурге оно расцветет окончательно. Все последние спектакли в Останкинском театре были восхитительны, поражали иноземных гостей и титулованных особ, однако пришел день, когда явился в Останкино новый император Павел I.

У Прасковьи стал ломаться голос, в Петербурге ее болезнь усилится.

Чахотка делала свое дело. И все-таки, все-таки… Павел посетил Останкино, посмотрел очередной спектакль, подарил Прасковье кольцо со своей руки и сказал: «Подпишу тебе вольную. Только одно условие, переезжайте в Петербург навсегда. Там я буду слушать твой голос». И подписал какую-то бумагу.

Пройдет не более года, когда вдруг что-то случится с голосом Пашеньки. Очередная простуда или чахоточный вирус добрался до Останкино. Но не зря Иван Долгорукий написал такие строки:

«Парашин голос прекратился, князья в ладоши ей не бьют».

Из Шереметевского переулка на Воздвиженку повернула черная карета. За ней – вторая. И обе, почти невидимые во мраке, с закрытыми оконцами, двинулись, поспешая на Арбат. К невзрачному храму Симеона Столпника.

В первой карете ехал граф Николай Петрович Шереметев. Прасковья Ковалева ехала во второй карете, прячась за занавеской и крепко держа за руку свою подругу Татьяну Шлыкову.

Священник уже ждал жениха и невесту и был одним только озабочен: как бы не помешали совершить венчание графа и его крепостной актрисы Ковалевой-Жемчуговой.

– Волей ли берешь в жены Прасковью, крепостную свою? Не поменяешь ли решения?

– Волей беру, ибо лучшей не встречал. Наша любовь долго терпела, умаялись мы. Однако сказывала она: не стану твоей, пока не венчана…

То же самое спросил священник у невесты – и, пожалуй, чересчур поспешно опустил золотые венцы на головы. Невиданный союз! Никогда еще не венчал батюшка столь несходных по положению жениха и невесты. С некоторой растерянностью совершал он полагающиеся великому случаю действа.

На венчании в церкви присутствовало только четыре человека: родственник Николая Петровича, князь Андрей Николаевич Щербатов, начальник Московского архива иностранных дел Алексей Федорович Малиновский, синодский канцелярист Николай Никитич Бем и подруга невесты Татьяна Шлыкова.

Шаферы стояли в великом волнении, не спуская глаз с жениха и невесты. Помышляла Татьяна, наверное, чудо какое! Сколько лет невеста, которую называли Соловушкой, не могла и мечтать, а вот случилось чудо! Павел Петрович, наследник Екатерины, подписал указ – и крепостная стала венчанной!

Но вот Пашенька поперхнулась, кашлянула – и свеча ее погасла. Граф наклонил фитилек своей свечи – и свеча невесты, да и ее лицо, мигом озарились огоньком любви и света. Теперь к Наугольному, счастливому дому на Воздвиженке, а там ждет маленькая музыкальная свадебка, и, конечно, с приглашением друга Николая Петровича Джакомо Кваренги. Граф подготовил заранее план, как следует провести сей вечер. Овальный стол стоял накрытый, ожидая молодых.

Дурная примета с потухшей свечой растаяла. И две кареты с затененными окнами свернули в Шереметевский переулок.

В Наугольном доме тепло, уютно. Там и совершилась их маленькая, тихая, секретная свадебка. Таня Шлыкова позаботилась о снеди. Пашенька с Таней, конечно, пели:

Звучали музыкальные инструменты, они танцевали, смеялись, веселились. Но вот затихли звуки – ни соловьиного пения Пашеньки, ни арфы, ни гитары. Даже Кваренги и граф поставили свои виолончели в угол.

У Татьяны были уже готовы постели, она указала комнаты, а сама… Таня была так счастлива за свою драгоценную подругу, что спать ей не хотелось. «Любопытной Варваре на базаре, говорят, нос оторвали». Она не Варвара, но, оглядев гостиную, парадный круглый стол, кресла, вдруг подумала: «А что, ежели возьму шандал со свечами, поднимусь на верх, гляну, что там, на чердаке?»

Все боялись туда ходить, но не Таня. Она огляделась на чердаке, темно, однако можно что-то углядеть. Деревянное креслице? Небось в нем и сиживала ее бабка Орина. Вот и шаль, и шандал… В углу лежит что-то, прикрытое холщевиной, как будто спрятано что-то. Пощупала – ничего не обозначилось. Интересно, что там может быть… Внезапно громко хлопнул ставень где-то в дальнем конце дома, Таня охнула, спохватилась и стала скоренько спускаться вниз…

А тем временем на нее изо всей силы глядел тот самый Домовой, дух сего дома, который жил еще при бабе Орине. Несмотря на прожитые годы, Зоркий все помнил. Он глядел на Татьяну, сопроводил ее взглядом, вернулся в угол: «А-а-а… Вот что ее заинтересовало. Никак эту штуку выкрасил в черноту заморский петух Петруччио, считая себя королем, и припрятал ее тут». Зоркий вспомнил янтарную курочку и принялся счищать черноту. И засветился там янтарь.

Полюбовавшись при свете утреннего солнца на прекрасную янтарную курочку с золотыми крылышками, Домовой поставил ее на стол круглой гостиной и отбыл в свое царство.

Утром Татьяна вышла первая и, увидев янтарную курочку, залюбовалась прекрасной работой. Интересно, откуда она взялась? Кто мог сделать такое удивительное чудо. Она задумалась, вот была бы прекрасная игрушка для будущего наследника. Может быть, подарить ему, когда он родится, а пока спрятать в шкафчике? Но нет, такое торжественное событие, наконец-то граф решился сделал предложение, и священник обвенчал любящих, нет, все же подарю Пашеньке эту курочку прямо сейчас.

Пашенька вошла в столовую, Татьяна, державшая за спиной эту курочку, поднялась и с сияющим лицом произнесла:

– А вот вам, графинюшка, и свадебный подарок.

Зоркий посмотрел на Таню и Пашеньку из своего укрытия, хихикнул и одобрительно потер лапки…