Останкино – имение князя Черкасского. Так как Петр Борисович женился на княжне Варваре Черкасской, то он и стал владельцем останкинских огородов. О них шла дурная молва. Так, рассказывали, что туда свозили для погребения умерших в эпидемиях; по другой легенде – здесь тайно хоронили жертв опричнины Ивана Грозного; по третьей – там похоронили часть войска Лжедмитрия. А Марьина роща, говорят, так называется потому, что были когда-то там леса густые, в которых обитали разбойники, и была у них атаманша по имени Марья.

Со временем театр в Кускове стал тесноват, и решил Николай Петрович воспользоваться предложением отца использовать черкасское имение, построить в Останкино «пантеон искусств» – дворец-театр, в котором будут совмещаться сцена, картинная галерея и библиотека.

Строили и оформляли театр крепостные зодчие Шереметева – Павел Аргунов, Григорий Дикушин и Алексей Миронов. Кроме прочего Шереметев побывал в новом доме у купца Демидова в Гороховском переулке, полюбовался золотой резьбой в отделке комнат, невиданной до той поры в России, и велел сделать «не хуже, чем у Демида».

Не было, должно быть, в те времена более скорой стройки, чем возведение дворца-театра графа Шереметева. Николай Петрович порой впадал в меланхолию и бездеятельность, но иногда эта меланхолия сменялась бешеной энергией, и тогда закипала работа, создавались удивительные творения. Вот и сейчас, сотни, если не тысячи крепостных людей трудилось в округе – от Марьиной рощи до черкасских огородов.

Тут же под ногами сновали мальчишки. Был простор их воображению и любознательности. Тихон Лиханов в парке сколотил из дощатых отходов что-то вроде часовенки, и стук его невеликого молоточка тоже веселил публику. Друг-товарищ Тихона – Тимофей Дустыкин, напротив, отличался мечтательностью: изучал по вечерам звезды на небе, зарисовывал их и ломал голову над происхождением людей, зверей, рыб и насекомых. Мало того, выдвигал собственные теории, чуть кто остановится передохнуть, дух перевести, то он тут же вставал рядом, начинал говорить, излагать свои идеи.

Парнишки были почти одногодки – и не разлей вода. Тихон спросил:

– Слыхал, как поет актриса шереметевская? Жемчугова? Ведь ровно птица-соловей! Очень любо мне, когда она на горку справа от дворца взбирается да запевает – так и замираю, слезами обливаюсь:

– Да только болеет наша Соловушка, пока ее не видно. Сказывают, в одной пьеске пела она за какую-то принцессу, а потом умирала и падала чуть ли не в гроб. Ох, худая эта примета! Не дело! – ответил Тимофей.

Если спуститься вниз и немного углубиться в парк, то видны дивные скульптуры – три Грации, или Музы, – они стоят, смотрят друг на друга, то ли рассказывают друг-другу что-то, то ли шепчутся о каких-то тайнах, о чем они говорят, неведомо.

Чтобы ускорить строительство, строили специально из дерева, да еще чтобы можно было и перестроить при надобности. Вот и труппа перебралась из Кускова, концерты и спектакли идут с небывалым успехом. Люди едут посмотреть-послушать останкинских артистов. Дорога из Москвы становится все оживленнее. Где дорога, там и трактир.

Вот в один из дней уже после первого представления собралась в одном из захудалых трактиров компания. Несколько мужиков самой разной наружности. Цыганка сидит за соседним столом и слушает историю злодея – Сеньки-разбойника.

Встретил я тут одного старого знакомца, вместе когда-то промышляли, случилось мне жизнь ему спасти во время одного дела, а потом разошлись наши пути. Имени его не знаю, среди нас он звался Рваный. Только вот теперь случай свел нас в чайной. Я и признал-то его не сразу, стал он солидным человеком, хорошо одет, по виду чистый купец. С нашим братом теперь дела не имеет, но благодарность свою не забыл и мне, по старой памяти, рассказал немного о том, что с ним случилось, как так вышло, что он из лихих людей вышел в уважаемые.

Сослали его на каторжные работы за тяжкие злодейства, пробыл он там недолго да сбежал. Прибился к золотоносному прииску. Где золото, там и жажда наживы и смертоубийства. Торговля на приисках солью, чаем, спичками, гвоздями и другим необходимым для жизни шла хорошо, но опасно было добираться туда по тайным тропам, а особенно обратно, уже выручив за товар золото да шкурки ценного зверя. Торговцы сбивались в группы и караваны, разбойники тоже собирались в шайки. Кто кого? А иногда и непонятно, кто из них разбойник, а кто купец. Были и одиночки, особо отчаянные.

Случилось так, что на прииск, где проживался мой бывший товарищ, пришел один такой купец. Был у него помощник, да помер в дороге. А одному с четырьмя лошадьми через броды многочисленных речушек да ручьев, через завалы и каменные тропы никак не пройти. Вот он и искал себе помощника. Моему приятелю работать уже надоело, вот он к этому торговцу и нанялся, вдвоем легче и безопаснее. Расторговал купец весь товар выгодно, много шкурок наменял, двинулись они в обратный путь. Да, видать, кто-то все же проследил купца, потому что поджидали его на тропе, да не просто поджидали, а приготовили ловушку. Повалили деревьев поперек дороги, не обойти лошадям никак, надо завал разбирать. Только они подошли к завалу, как раздались выстрелы. Очнулся мой товарищ от холода, уже ночью в глубоком овраге. Осмотрелся, пуля навылет прошла, да не убила, а добивать не стали, решили просто скинуть с тропы вниз – там быстрая и глубокая речка протекала, упадешь в нее, река об камни добьет и растаскает, никаких следов не останется. Купца нигде не видать было. Полез он наверх. Карабкался да вспоминал, как, уходя из родного дома в город, обещал матушке выучиться на мастера-плотника да построить в их селе храм невиданной красоты. А сам про все забыл. Теперь вот вспомнил. К рассвету выполз на тропу.

Не прошел и двух верст, как наткнулся на стоянку – в стороне от дороги потухший костер, вокруг люди лежат в странных позах, вьюки, лошади, привязанные, недалеко стоят. Долго наблюдал из-за укрытия, потом рискнул подойти поближе, узнал своих лошадей, да и тюки были их же с купцом. Люди вроде спали, но спали мертвым сном. Похоже, что это лагерь тех разбойников, которые на них напали, но что же с ними произошло? Может, на этих разбойников другие напали? Но нет, никаких ран на телах не было. Осмотрелся получше и увидел флягу из их багажа, которую его хозяин вез с самого начала похода. Любил он шутить и говорить, как разопьют они ее, если пройдут обратно с выручкой через самые опасные места, когда уже останется пара дней пути до дома. Нахваливал содержимое, обещал, что такого чудесного напитка бывший разбойник никогда и не пробовал, а попробует, так век не забудет. Понял он, что хозяин не хотел ему платить, а скорее всего и сам был разбойником, хотел забрать себе тот золотой песок, что он намыл долгими трудами. Да не случилось, самого варнаки застрелили, а потом нашли водку во фляге и захотели, может, согреться, а может, и просто порадоваться удачной охоте, выпили ее, не ожидая ничего дурного, а оно вон как обернулось, в водке той яд оказался.

Вспомнил мой приятель о Боге, помолился как умел и понял, что раз Господь сохранил ему жизнь и дал в руки такое богатство, то не зря это. Припрятал он большую часть, чтобы его не заподозрили в разбое, а с меньшей добрался до поселка. Потом постепенно уже переправил все золото в ближайший городок, открыл торговлю, успешно дела пошли. Зарок свой помнил, и через несколько лет вернулся на свою родину, где никто его не узнал в богатом купце, и красивую церковь в своем селе построил. Вот сейчас возвращается обратно.

Распрощались мы с ним наутро, он мне сказал, что хоть и набожным человеком стал и церковь построил, а прошлое все одно не дает спать спокойно, иногда такой страх накатывает, что не знаешь, что и делать. Но дела его идут хорошо, звал меня с собой, уговаривал бросить разбойничье дело, да куда ж мне от вас? Может, если не убьют раньше, выйду на покой, так к нему и поеду.

Помолчал. Потом опрокинул рюмку, закусил моченым яблоком, махнул рукой – да где уж мне, мне-то одна жизнь дана, уж как ее проживу, так и конец мне будет…

Цыганка, сидевшая за соседним столом, слышала подобных историй немало, склонила свою седую голову на руки и задремала.