За окном уже светало, но солнце ещё не выбралось из-за гор. Где-то на плацу звякнуло ведро, затарахтел движок генератора. Жизнь шла своим чередом. Полчаса назад я принял последние ночные наряды, вернувшиеся с постов. В скором времени требовалось отпускать новые. Сегодня, несмотря ни на что, заниматься этим подошла моя очередь.

Однако время ещё не подошло, и я сидел в каптёрке. Заполнял некоторые бумаги.

В дверь постучали. Коротко, но настойчиво. Я не успел ответить — дверь открылась, и вошёл Зайцев.

Замбой, как всегда, выглядел предельно опрятно. Настолько опрятно, насколько могли ему позволить полевые условия заставы. И всё же я заметил на его свежевыбритом лице порез. Небольшой, но достаточно глубокий. На подбородке, чуть ниже ямки. Будто рука, державшая бритву, дрожала. Может, от недосыпа. А может быть, и от нервов.

— Саня, — сказал он ещё не совсем окрепшим после недавнего пробуждения голосом. — Разговор есть.

Я кивнул на табурет. Он сел, положил передо мной два сложенных листа. Тетрадные листы в клеточку давно пожелтели. Казались ворсистыми, ветховатыми от старости. Видно, долго лежали без дела. И выбрали их второпях. Взяли, какие нашлись.

— Почитай, — Зайцев отвёл взгляд.

Я развернул первый лист. Характеристика на Чеботарёва. Написана от руки, размашистым зайцевским почерком. «Товарищ старший лейтенант Чеботарёв С. Е. зарекомендовал себя как грамотный, инициативный офицер… Принимает взвешенные решения, заботится о личном составе… В сложной обстановке проявляет выдержку и хладнокровие…»

Я отложил, взял второй. Коршунов писал аккуратнее, но смысл тот же. Хороший командир. Надёжный товарищ. Достоин повышения.

Я поднял глаза на Зайцева. Он смотрел куда-то в угол, на груду ветоши.

— И что это? — спросил я.

— Сеню прикрыть надо, — Зайцев повернулся ко мне. В глазах его стояли усталость и какая-то обречённая решимость. — Если особисты раздуют дело, ему конец. А он мужик хороший, просто… ну, не справился немного. С кем не бывает?

— Он просил тебя это написать?

Зайцев замялся. Пальцы его принялись машинально теребить край офицерского планшета.

— Нет. Сам решил. Коршунов тоже подписался. Надо за него вписаться, Саня. По-людски.

Я смотрел на него и видел, как он нервничает. Зайцев старался это скрыть, но я чувствовал — по тому, как мелко подрагивают его пальцы, как он то и дело сглатывает, будто в горле что-то застряло.

— Значит, сам, — задумался я. — И почему же?

Зайцев помолчал. Достал папиросу, покрутил в пальцах, не прикуривая. Потом заговорил — не сразу, с паузами, будто каждое слово лезло наружу с трудом.

— Год назад… меня хотели под трибунал отдать. История дурацкая — я тогда замбоем был на другой, линейной заставе. Один боец, салага, простыл на посту. Ну, думали, простуда. А у него пневмония оказалась, двухсторонняя. Чуть не умер, еле откачали.

Он замолчал. Посмотрел на папиросу, будто видел её впервые, потом сунул в рот, прикурил.

— Родители его в Москву написали жалобу. Мол, командир недоглядел, условия не создал, ребёнок чуть не погиб по халатности. Меня вызвали в штаб, бумаги готовили… Я уже думал — всё, пиши пропало.

Он выпустил дым в потолок, посмотрел, как тот тает.

— А Чеботарёв, хоть и не мой прямой начальник был, работал тогда в отряде, в отделе агитпропа, написал за меня объяснительную. Ну, по старой памяти. Всё ж однокашники. Он чуть раньше меня, на год, выпустился. Ну и своё имя подставил. Написал, что климат там тяжёлый, что бойцы по двое суток в нарядах, что вины моей нет. Что я, наоборот, всё делал, чтобы помочь парню. Короче, отмазал меня.

Зайцев вздохнул.

— Ну и вот так судьба распорядилась, что оказались мы с ним, в конце концов, в одной мангруппе, — добавил он.

Потом замбой снова замолчал. Даже, казалось бы, забыл про папиросу, на конце которой уже появился солидный струп пепла.

— Я ему после того раза обязан, Саня. Понимаешь? — Зайцев посмотрел на меня в упор. — Теперь мой черёд. Если его снимут, уйду вместе с ним. Коршунов тоже. Мы решили.

Я тяжело вздохнул. Взял характеристики. Если в первый раз я только пробежал глазами первые строки обеих, то теперь дочитал обе до конца. Читал внимательнее, вникая в каждую строчку.

«Своевременно принял меры по усилению охраны объекта».

Неправда. Какие меры? Он сидел на КП и пил, пока мы там под пулями лежали.

«Проявил инициативу в организации поисковой группы».

Неправда. Это Зайцев организовал. И я.

«Лично контролировал ход операции».

Неправда. Он вообще не выходил из КП. Даже когда мы запросили поддержку, он просто дал добро по рации.

Я отложил бумаги. Посмотрел на Зайцева. Он ждал, затаив дыхание. Я видел, как дёргается его кадык.

— Ты понимаешь, что здесь написано? — спросил я спокойно. — Ты тут не просто приукрасил. Это враньё. И если особисты начнут проверять, а они начнут, они всё это вскроют за полдня. Достаточно будет просто журнал глянуть. Там всё: и количество бойцов в нарядах, без всякого усиления. И пайки, как для обычной службы. Групповое оружие только у мобильного поста на дороге да ещё на «Барсуке». Как всегда было. По документам всё это не бьётся.

Зайцев дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал.

— И тогда под раздачу попадёт не только Чеботарёв, но весь командный состав заставы. А может быть, и остальные, кто за конвоем ездил — Пихта, Штык, Кочубей, все, кого ты сюда вписал как свидетелей его «героизма». Они начнут их дёргать, допрашивать, путать в показаниях. И кто-то обязательно сломается. А кто-то просто скажет правду, потому что правду скрыть невозможно.

Зайцев молчал. Смотрел в стол. Рука его, сжимавшая папиросу, мелко дрожала.

— На что ты рассчитываешь, Вадим? — спросил я. — На «авось»?

Он шумно выдохнул. Кашлянул. Заговорил торопливо, нервно чеканя слова:

— Особисты будут заняты Гороховым. И твоим делом. Ты думаешь, им сейчас до Чеботарёва? Если они увидят, что командный состав выступает единым фронтом, они могут не копать глубоко. Ну кого они снимут? Всех сразу? Это ж целую заставу без командного состава оставят. Не пойдут на такое. Не станут рисковать.

— Рискнут, — сказал я. — Ещё как рискнут. Для отчётности, для галочки, для того чтобы показать, какие они принципиальные. И ты им сейчас даёшь ровно то, чего они ждут, — показательный процесс. Раскрыть несложно, а дело будет громким. То что надо, чтобы продемонстрировать результаты службы. И если Чеботарёв написал рапорт с признанием, они его закопают. А заодно и всех, кто с ним заодно.

Зайцев молчал. Я видел, как он борется сам с собой. Как в нём сталкиваются долг перед другом и холодный расчёт.

— Я не подпишу это, Вадим, — сказал я. — Чеботарёв закопал себя сам. Своими действиями. А этими…

Я стукнул по листам пальцами.

— Этими ты закапываешь себя и добряка Коршунова впридачу.

— Мы друг друга не бросаем, — покачал головой Зайцев. — Своих не бросаем, Саня.

— Не бросаем, — кивнул я, — но если мне придётся выбирать: спасти одного или десяток, я выберу десяток. Для меня несколько жизней всегда дороже, чем одна, даже если этот человек когда-то спас тебя. Я понимаю твой долг перед Чеботарёвым. Уважаю. Но подставлять остальных не стану.

— А как же Каста-Дуван? — нахмурился Зайцев и затушил недокуренную папиросу о край моего стола. — Я слыхал истории. Ты там потащил весь взвод вытаскивать одного бойца. И ничего. Друга своего спасал. С заставы. И ничего? А тут моему другу помощь нужна.

— Канджиев угодил к душманам не по собственной глупости, Ефим, — покачал я головой. — Он выполнял приказ. Его отделение помогало нашему разведвзводу продвинуться в глубь ущелья. Если бы мы не пришли тогда на перевал, если бы мы не привлекли к себе внимание духов, он не попал бы в беду.

— И всё равно…

— А знаешь, кто взял его в плен тогда? — перебил я Зайцева.

Тот замолчал, лишь приоткрыв рот.

— Человек, чьей основной задачей было убить меня, Вадим. Убить, потому что я впутался в одну неприятную историю с «Пересмешником». Может, слышал?

Замбой по-прежнему молчал. Только теперь поджал губы.

— Алим Канджиев попал в беду из-за меня, — проговорил я, — выполняя свой долг, как полагается. Он не трусил, не закатывал истерик. Просто служил. И в том, что его взяли, собственной вины Канджиева не было.

— Можно подумать, при других обстоятельствах ты бы не стал его спасать, — поморщился Зайцев.

— Разница не в обстоятельствах, — возразил я. — Разница в том, что Канджиев — просто солдат, выполнявший свой долг. А Чеботарёв — офицер. С него только за звание спрос больше. Уже не говоря о том, что он, как начальник заставы, своего долга не выполнил.

Замбой поднял голову. В глазах его мелькнули обида, злость, разочарование. Но он смолчал. Только спросил тихо:

— То есть ты отказываешься?

— Согласиться, Вадим, значит подставить и Чеботарёва, и вас. Да. Я отказываюсь.

Зайцев нахмурился.

— И что? И что ты предлагаешь в таком случае? — раздражённо, почти сквозь зубы, прошипел замбой. — Бросить его? Оставить на произвол судьбы? Пускай сам разбирается с особистами, да? Один? Это, по-твоему, товарищество?

— А по-твоему, товарищество — это подлог и махинации с бумажками? — поморщился я.

— Саня, — замбой подался вперёд, — что-то нужно делать. Хоть что-то. И я делаю что могу. Понимаешь? Я его не брошу.

— Вадик, — я вздохнул. — Он наделал глупостей. Если ты попытаешься выручить его таким образом, в лучшем случае притянут не только его, но и тебя с замполитом. За лжесвидетельство.

— А в худшем?

— А в худшем, — я заглянул Зайцеву в глаза, — у тебя всё получится. По какой-то неведомой причине особисты посмотрят на ситуацию сквозь пальцы, и Чеботарёв выйдет сухим из воды. И ничему не научится. Скажи мне, что будет, если его поставят командовать новыми людьми? Наделает ли он и там таких же ошибок? Погибнут ли и там из-за него бойцы? Как ты считаешь?

Зайцев молчал. Смотрел на свои характеристики. Потом поднял взгляд на меня.

— А если он попадёт под трибунал, Саня? Если ему вменят статью?

— Тогда он по-настоящему возьмёт на себя ответственность за то, что сделал. И за то, чего не сделал.

Теперь Зайцев молчал долго. Очень долго. Теребил листок одной из своих характеристик. Потом, наконец, сказал:

— Это жестоко, Саня.

— Мы на войне. Тут везде жестокость.

Зайцев совсем поник. Принялся медленно собирать свои бумажки. Постучал торцом листков о мой стол, чтобы выровнять их. Когда уже собирался убрать их в планшет, вдруг взглянул на меня.

— И что же мне делать? Что нам делать? Так и оставить его? Одного? Просто сидеть и смотреть, как Сеню судят?

— Мы можем не лгать, Вадим, — выдержал я его взгляд. — Я сказал это ему, скажу и тебе: он не плохой человек. И не пропащий. Не только одно дерьмо делал во время своей службы здесь. Ведь так?

— Ну… Так… — Зайцев опустил взгляд. Шмыгнул носом и утёр его.

— Об этом и напишем. Без лжи. Без прикрас. Как есть.

— Напишем? — повременив немного, спросил Зайцев. — Так… Так ты согласен?

— Да, — я кивнул. — При условии, если вы с Коршуновым перепишете ваши характеристики и уберёте оттуда всю брехню. Тогда да. Я поручусь за него в том, в чём можно поручиться по-настоящему.

Некоторое время Зайцев колебался. Потом решился и достал свои характеристики. Затем порвал.

— У тебя есть куда это деть? — глуховато спросил он, протягивая мне обрывки.

— Есть. Давай сюда. Сожгу.

Замбой поджал губы. Покивал. Посидел ещё немного в мрачной, тяжёлой задумчивости.

— Ну… Ну тогда я пойду перепишу. И Коршунова попрошу.

— Давай.

Зайцев встал. Пошёл к двери. Однако у самого порога он обернулся.

— А ты? Ты напишешь?

— Напишу, — улыбнулся я.

Зайцев вздохнул.

— Спасибо.

* * *

Майор Градов вышел из штаба мангруппы, разминая затёкшие плечи. Вчерашний день вымотал его так, что даже сон не помог — всё равно проснулся разбитым, с тяжёлой головой и неприятным осадком в душе.

Он остановился у стены, привалился плечом к шершавому камню. Достал папиросу, прикурил. Дым потянулся вверх, принялся таять в утреннем небе. Солнце только поднялось, но уже припекало — день обещал быть жарким.

Искандаров стоял метрах в десяти, у входа в древнюю крепостную стену, который вёл в казематы, приспособленные под склад. Стоял один и задумчиво смотрел куда-то на горы, и дым от его сигареты тоже тянулся вверх, переплетался с утренней дымкой. Форма на нём сидела идеально — ни складки, ни пылинки. Даже после ночёвки в этой дыре.

Градов смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Вчера Искандаров даже не подошёл. Прошёл мимо, будто их и не было. Будто они — пустое место. А ведь Градов по его просьбе собирал информацию, сидел над бумагами, посылал запросы. И отчёт отправил. И даже интересовался мнением майора относительно их дела. Однако Искандаров ему так и не ответил.

Градов докурил, придавил окурок о стену, щелчком отправил в пыль. И направился к Искандарову.

— Рустам Булатович, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Голос его прозвучал спокойно. По крайней мере, так показалось самому Градову. — Здравствуйте.

Искандаров улыбнулся. Приблизился. Протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ майор.

Градов поколебался несколько секунд. Потом пожал узковатую, затянутую в перчатку пятерню Рустама. Не смутился тем, что Искандаров не счёл нужным снимать перчатку. К этому все уже давно привыкли. И многие знали причину такого поведения майора.

— Вы что-то хотели? — спросил Искандаров добродушно.

— Можно вопрос? — голос Градова прозвучал несколько более требовательно, чем он хотел.

Искандаров посмотрел на него совершенно спокойно, без всякого удивления. Лицо у него было уставшее — под глазами тени, у губ залегли складки. Но глаза оставались холодными, цепкими.

— Слушаю, Александр Петрович.

Градов достал новую папиросу, но прикуривать не стал — закрутил её в пальцах, стал разминать, шевеля табак внутри.

— Я слышал, вы сегодня на Рубиновую едете. Один. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Без нас.

Искандаров молчал. Смотрел на него и молчал. Только дым из его сигареты поднимался ровной струйкой и таял, уносимый утренним ветерком.

— Вы просили меня собрать информацию по прапорщику Селихову, — продолжил Градов. — Я собрал. Отчёт вам отправил. Даже интересовался вашим мнением. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, злая. — Вы меня проигнорировали. Вчера даже не подошли поздороваться.

Градов замолчал. Наконец прикурил, выпустил дым в сторону.

— Я понимаю, у вас высокие дела, — добавил он тише. — Но мы тоже не мальчики на побегушках, Рустам Булатович.

Искандаров слушал, не перебивая. Потом вздохнул. Вздохнул устало, по-человечески, и в этом вздохе Градов вдруг расслышал не высокомерие, а обычную, понятную каждому смертному усталость.

— Александр Петрович, — сказал Искандаров негромко. — Извините, если задел. Правда, извините.

Искандаров бросил окурок на землю. Воспитанно притоптал каблуком сапога.

— Но поймите — у меня срочное дело, — продолжил он. — Очень срочное. Прапорщик Селихов — единственный, кто общался со Стоуном. Кто видел его в лицо, провёл с ним время, может точно опознать. Американца этого мы ищем давно. Если упустим сейчас — второго шанса может не быть.

Он говорил спокойно, без нажима, но в каждом слове чувствовалась сталь.

— Я не могу рисковать, подключая лишних людей. Мне нужно оперативно допросить Селихова. И только. В остальные дела, что творятся на той заставе, я даже вмешиваться не собираюсь. Это не моё дело.

Градов нахмурился. Искандаров будто бы этого не заметил.

— Я бы хотел напомнить, — продолжал он, — что руководителем расследования по линии Янусова числюсь я. И я должен лично допросить Селихова. Первым. Когда закончу, вы можете приниматься за ваши дела. Так что… Ничего личного, Александр Петрович. Просто работа.

Градов слушал. И с каждым словом лицо его каменело. Он понимал логику Искандарова. Понимал даже, что тот по-своему прав. Но от этого было не легче.

— Рустам Булатович, — сказал он, и голос его стал жёстче, официальнее. — Я понимаю вас. Но позвольте напомнить: на этой заставе произошло ЧП. Убит конвой, погиб важный свидетель, старший сержант напал на офицера. Эти дела тоже не терпят отлагательств.

Он сделал многозначительную паузу, давая словам устаканиться в голове майора. Искандаров смотрел на него внимательно, не отрываясь.

— Это моя прямая компетенция, — продолжал Градов. — Я обязан расследовать действия Горохова и обстоятельства гибели языка. Если я не возьмусь за дело немедленно, меня спросят — почему я теряю время? И что я скажу? Что вы приехали на заставу и сказали мне не лезть, пока вы сами не закончите. Так? Скажу, что ваше дело, видите ли, «важнее»?

Он шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра.

— Я поеду с вами в любом случае, Рустам Булатович. По линии Горохова и конвоя. И если по ходу дела мне придётся задать вопросы вашему объекту — я их задам. А вы уж решайте, как нам работать: вместе или в параллель, мешая друг другу.

Градов чувствовал, что этот человек, этот Искандаров, задел его профессиональную гордость. Чувствовал где-то глубоко, в самой глубине души. И никогда не признался бы самому себе в этом. И всё же чувствовал.

Не признался он себе и в том, что ему плевать было и на конвой, и на какого-то старшего лейтенантишку, и на тряпку-начальника заставы, который допустил всю эту заварушку. Интересовало его лишь одно — участие в таком громком деле, как поимка агента ЦРУ. И не просто участие. А активное участие. Даже ключевое.

Он, Градов, намеревался теперь расколоть Селихова. Он, Градов, всеми правдами и неправдами должен узнать, где находится сейчас этот Стоун. И он, Градов, должен был представить в КГБ красивенький отчёт, главный отчёт, на основании которого дело завертится. И его, Градова, в таком случае, возможно, ждут новые звёзды на погоны.

И между этими подполковничьими звёздами и ним сейчас стоит только Искандаров, который, несомненно, желает заграбастать все лавры себе. И он, Градов, этого не допустит.

Искандаров молчал долго. Очень долго. Секунд двадцать, не меньше. Градов выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз.

Потом Искандаров усмехнулся. Усмехнулся одними уголками губ — устало, но с уважением.

— Хорошо, Александр Петрович. Вы меня убедили.

Он развернулся, опёрся спиной о стену, скрестил руки на груди и уставился на небо.

— Едем вместе. Но на моих условиях, — добавил внезапно Искандаров.

— Каких? — Градов потемнел лицом.

— Первым допрашиваю я. По своей линии. Вы вступаете, когда я скажу. Идёт?

Градов немного поколебался. Потом быстро прикинул два и два и кивнул. Помедлив секунду, протянул руку.

— Идёт.

Искандаров руку пожал.

— Тогда собирайте людей, Александр Петрович. Через час выезжаем, — улыбнулся Искандаров.

Он развернулся и пошёл к штабу. Шёл прямо, жёстко, той походкой, какой ходят люди, привыкшие отдавать приказы.

Градов смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в полуразрушенной башне штаба. Градов докурил. Бросил окурок, придавил сапогом.

Потом майор посмотрел на горы. Там, за перевалами, где-то в ущельях, затаилась застава с броским, негласным позывным «Рубиновая». Там затаился Селихов. И Стоун, которого надо найти.

Градов вспомнил взгляд Искандарова. Уважение — да, было. Но было и что-то ещё. Будто майор оценивал Градова, прикидывал, на что он способен.

«Значит, всё твоё внимание обращено на Селихова, — подумал Градов. — Значит, этот прапор что-то знает, но почему-то молчит. Ну ничего. Посмотрим, кто быстрей его расколет. А колоть я умею, майор. Как никто другой умею…»