Я вышел из бани и вдохнул полной грудью. Воздух снаружи показался сладким — настоянным на полыни, пыли и солярке, но сладким.

Не теряя больше времени, я направился через плац к КП.

Надо было узнать, когда приедут особисты. Языка мы потеряли, да. Однако последним, кто допрашивал седого душмана, был я. И мне было что сказать комитетчикам. Нет, я не хотел передавать сведения о Махди по связи или в письменном виде. Нужно было сказать лично. В глаза. Чтобы меня правильно поняли.

Американец был важен для КГБ. Ещё на курсах Орлов пытался завербовать меня, чтобы я помог разыскать Стоуна. Ведь, в сущности, я был единственным, кто знал его. Кто видел его в лицо, провел с ним какое-то время и мог с точностью опознать.

Я не знал, как развивался мировой скандал вокруг «Пересмешника», но, судя по тому, как сильно конвой торопился доставить седого в мангруппу, он был нужен. И я понимал зачем.

КГБ хотело узнать всё о том, где начать поиски Стоуна. Ведь если СССР заполучит этого сукина сына, который так много знает, то ни США, ни Пакистан не смогут вывернуться из скандала. Им просто придется признать, что Пакистан — вассал Америки, пытался обострить геополитическую ситуацию в Афганистане и, тем самым, загнать Союз в ловушку. И тогда это изменит всё.

Однако я не собирался передавать особистам информацию просто так. Я собирался заключить с ними договор. Договор, который поможет мне вытащить брата. Если он еще жив.

У входа в землянку КП стоял Коршунов. Прислонившись спиной к дверному косяку, он держал целую кипу бумажек и хмурился, вчитываясь в них. То и дело замполит поправлял очки и беззвучно шевелил губами. Когда увидел меня — дёрнулся, выпрямился, будто его током ударило. Лицо у него было встревоженное, глаза бегали. Замполит всегда нервничал, когда что-то шло не по плану, а сейчас всё пошло не по плану капитально.

— Селихов? — удивился он, снова поправляя большие очки. — Ты к Семён Евгеньичу?

— Да, — ответил я коротко. Голос прозвучал несколько более строго, чем нужно было бы.

Коршунов шагнул вперёд, заслонил мне дорогу. Бумажки он прижал к груди, словно студент, спешащий на пары.

— Не ходи сейчас, — сказал он вполголоса, почти шёпотом. — Не время. Он… сам не свой.

— А когда будет время?

Он замялся. Неловко утер нос рукавом, стараясь при этом не выронить документов.

— Я серьёзно, Селихов. Он уже доложил в штаб. Всё доложил. Про конвой, про пленных, про Горохова. — Коршунов говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что я перебью его. — Теперь ждёт. И… сам понимаешь, в каком он состоянии.

Он опустил взгляд. Шмыгнул носом и как-то робко добавил:

— Не ходи, а? Зайди к нему попозже.

— Это приказ?

— Да что толку приказывать? — пожал плечами Коршунов. — Всё равно ж попёрся. Это просьба. Не ходи, пожалуйста.

Я смотрел на него и видел, как дёргается его кадык. Замполит боялся. Боялся того, что будет дальше. Что приедут особисты, начнут копать, и всем достанется.

— Особисты когда приедут? — спросил я.

Коршунов отвёл взгляд. Посмотрел куда-то в сторону, на тёмные силуэты БТРов, на курилку, где сидели свободные от нарядов бойцы.

— Не знаю, — ответил он глухо. — Они редко предупреждают о прибытии. Может, завтра. Может, послезавтра. Может, через неделю.

— То есть точно ты не знаешь?

— Ну… — Он замялся. Снова, очень нервным движением, поправил свои очки.

— Я всё равно зайду, — не дал я ему закончить и шагнул к двери.

Коршунов дёрнулся, хотел снова преградить мне дорогу, но, видимо, передумал. Отступил.

— Ничего ты от него не узнаешь… — покачал он головой. — Может быть, он и сам не знает.

Я остановился. Повернулся к нему.

— Я услышал твой совет. Принял к сведению. — Проговорил я и толкнул дверь.

Внутри было темно. Настольная лампа под зелёным абажуром горела на столе, выхватывая из полумрака заваленный бумагами стол, край раскрытой папки, пустую кружку. И сгорбленную фигуру Чеботарёва.

Он сидел, уткнувшись в какие-то листы, и писал. Ручка скрипела по бумаге — резко, нервно, будто каждое слово давалось начальнику заставы с настоящим трудом.

Рядом, на уголке стола, стояла кружка. Сначала она показалась мне пустой, но я уловил запах — спирт, разбавленный водой. Или просто водка. Здесь нечем было закусывать, только бумаги и пепельница, полная окурков.

Чеботарёв поднял голову. Глаза у него были мутные, красные, лицо осунувшееся, небритое. Китель расстёгнут, ворот майки грязный, на груди тёмное пятно — то ли пот, то ли пролитый чай.

Он увидел меня, и лицо его дрогнуло. Сначала он меня будто бы не узнал, потом все же понял, кто пришел, и в глазах мелькнула какая-то затравленная растерянность.

— Ты чего пришел? Чего надо?

— Спрошу и уйду, — ответил я холодно.

— Я не звал! Выйди вон! Это приказ! — почти сразу вскинулся он, будто бы напуганный моим появлением.

Он вскочил, опёрся руками о стол. Кружка качнулась, плеснула мутной жидкостью. Чеботарёв вдруг шатнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть.

Я не сдвинулся с места. Закрыл за собой дверь, прислонился к косяку. Посмотрел на него.

— Ты оглох⁈ — заорал он. — Я сказал — выйди!

Голос начзаставы срывался, и в нём звучала одна только истерика. Он стоял, покачиваясь, и смотрел на меня мутными, дурными от алкоголя глазами.

— За воротник заливаешь? — спокойно спросил я.

— Это не твое дело! Выйди! Не то прикажу, чтоб бойцы вывели тебя силой!

— Ну давай, — я скрестил руки на груди, — заодно пускай посмотрят на своего командира. На то, во что он превратился.

Чеботарев застыл. Даже, кажется, качаться перестал. Грудь его ходила ходуном под расстёгнутым кителем. Потом он вдруг обмяк, будто из него выдернули стержень. Опустился на стул. Схватил кружку, отхлебнул, поморщился. Рука его дрожала — я видел это отчётливо, даже в тусклом свете лампы.

— Что пишете, товарищ старший лейтенант? — спросил я спокойно.

Он замер. Посмотрел на листы перед собой, потом перевел взгляд на меня. В глазах его мелькнули пустота и боль.

— А тебе какое дело?

— Просто любопытно.

Он несколько мгновений помедлил. Потом шумно выдохнул.

— Рапорт пишу, — сказал он тихо, обречённо. — На перевод. Хватит с меня. Всё…

Он снова отхлебнул из кружки. Поморщился, занюхал спирт рукавом. Поставил кружку, пролив несколько капель на бумаги.

— Это я виноват, — продолжал он, глядя куда-то в стол, в одну точку. — Во всём. Конвой погиб из-за меня. Я должен был предвидеть. Должен был дать им хотя бы дополнительное охранение… Я должен был… Должен был усилить наряды на всех участках, после того, что случилось в Чахи-Аб… Я…

Он замолчал. Сгорбился над своим заявлением. Схватился за голову.

Сейчас мне показалось, что я еще не видел более жалкого офицера, чем Чеботарёв сейчас. Мне стало неприятно. Я почувствовал легкий, едва уловимый укол отвращения, быстро появившийся и столь же быстро исчезнувший где-то внутри.

Чеботарёв не каялся, нет. Он искал жалости. Ждал, что я скажу: «Нет, Сеня, ты не виноват, это всё обстоятельства». Чтобы сказал что-то такое, чтоб ему стало легче. Чтобы кто-то другой взял на себя этот груз. Ну или хотя бы разделил с ним бремя его ошибок. Чтобы кто-то проникся. Чтобы кто-то «понял».

Я понял. Но совершенно не так, как ожидал этого начзаставы.

— В смерти конвоя виноваты душманы, — сказал я ровно. — В смерти языка — Горохов. А ты, товарищ старший лейтенант, виноват только в одном.

Он поднял голову. В глазах мелькнула надежда. Такая жалкая, детская надежда, что кто-то сейчас погладит по головке и скажет, что всё хорошо.

— Ты был недостаточно решительным командиром, — продолжал я. — И сейчас опять хочешь, чтобы кто-то другой принял за тебя решение. Ты пишешь рапорт, но ждёшь, что я или Зайцев начнём тебя отговаривать. Что мы скажем: «Сеня, останься, ты нам нужен». Чтобы снять с тебя ответственность. А потом, когда начнется расследование, ты хочешь, чтобы мы защитили тебя от особого отдела. Чтобы поручились. Чтобы выступили единым фронтом.

Чеботарёв дёрнулся, открыл рот, хотел возразить. Но я не дал.

— Этого не будет, Сеня, — покачал я головой.

Чеботарёв всхлипнул. Зажмурился, силясь задержать слезы. У него вышло. Начальник заставы глянул на меня.

— Ты меня ненавидишь, Селихов… Я понимаю. Ты имеешь на это право и…

— Я тебя не ненавижу, — перебил его я.

Чеботарёв так и застыл с полураскрытым ртом.

— Ты не пропащий человек, Сеня. И не плохой. — Я говорил спокойно, без злости, без презрения. Просто констатировал факты. — Ты просто слабый. И это не приговор — если ты сам захочешь измениться. Но для этого придётся принять решение самому. Без подсказок. Без жалости. И принять ответственность тоже. Принять, что бы ни случилось.

Чеботарёв молчал. Смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на рапорте, мелко дрожали. Он не плакал — просто сидел и смотрел в одну точку. Как безжизненный, пустотелый бюст.

— И ты это можешь, Сеня, — добавил я. — Перед тем, как ехать искать конвой, я видел в тебе это. На миг, после той истерики, ты взял себя в руки. Ты принял решение и разрешил мне проверить тела погибших бойцов. Сам принял.

Я дал ему минуту. Он молчал. Когда я понял, что он больше ничего не скажет мне, то спросил:

— Особисты когда приедут?

Он не поднял головы. Ответил глухо, безжизненно:

— Не знаю… Не докладывали…

Я кивнул.

— Разрешите идти?

Чеботарев не ответил. Лишь покивал.

Тогда я просто развернулся и вышел.

За дверью стоял Коршунов. Он подслушивал — это было написано на его лице крупными буквами. Увидев меня, замполит отпрянул, сделал вид, что копается в своих бумажках. Глаза его бегали, губы кривились в какой-то жалкой, виноватой улыбке.

Я прошёл мимо, не сказав ни слова.

На плацу было всё так же пусто. В курилке всё так же сидели бойцы. Сидели и смотрели на меня. Когда я проходил мимо, то отводили взгляды.

Что ж. Пока выяснить, когда же приедет опергруппа, не удалось. Но я был уверен, ждать и слишком долго не придется.

Я вернулся в свою каптерку. Взял на столе список трофейного оружия, который надо было передать в штаб. Я достал его, развернул, посмотрел на цифры. Потом убрал обратно.

«Надо бы заглянуть в узел связи, — подумал я. — К Каширину. Пусть маякнет в мангруппу, уведомит их. А заодно и спросит, что они прикажут делать со всем этим добром».

* * *

Майор Градов стоял, прислонившись плечом к шершавой стене старой крепостной башни штаба мангруппы, и смотрел, как солнце медленно валится за горы. Тени от башен вытягивались, ползли по пыльному плацу, прятались друг за друга. Вечер здесь наступал всегда неожиданно — только что было светло, а через полчаса уже хоть глаз выколи.

Пальцы машинально крутили папиросу, но прикурить он не спешил. Слишком устал. Слишком много всего навалилось за последние сутки.

Рядом переминался с ноги на ногу капитан Хромов. Курил жадно, глубоко затягиваясь, и стряхивал пепел прямо под ноги, в пыль. Лицо у него было красное, злое — он всегда так злился, когда что-то шло не по плану.

— Выходит, зря сидели? — спросил Хромов негромко, но с той хрипотцой, которая у него всегда прорезалась, когда он сдерживал ругань. — Зря ждали? Язык — всё?

Градов молчал. Только повертел папиросу в пальцах, помял мундштук.

Капитан Ветров стоял чуть поодаль, у самого входа в расположение штаба, и делал вид, что ищет что-то в своем блокноте. Но Градов знал эту его привычку — Ветров всегда так делал, когда хотел казаться занятым, а сам слушал каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох.

— Ну да, — продолжил Хромов, не дождавшись ответа. — Переговоры, сдача, а потом пальба. Кто начал — хрен разберёшь. Свои же друг в друга чуть не постреляли. А язык — труп. И всё, приехали.

Он сплюнул в пыль, зло, с чувством. Следом кинул и окурок. Затёр его сапогом.

— Абдул-Вахид, — проговорил Ветров негромко, не оборачиваясь. — Предположительный участник неустановленной группы, которая взяла объект. Он…

— Знаю, кто это был, — огрызнулся Хромов. — Я не в этом смысле. Я в том смысле, что теперь его нет. И всего, что он знал, — тоже нет.

Градов наконец прикурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в вечернее небо. Дым потянулся вверх тонкой струйкой и стал таять, растворяясь в сумерках.

— Селихов там был, — сказал он негромко.

Хромов дёрнул головой, посмотрел на него.

— Ну был, товарищ майор. И что?

— Пытался спасти языка, — ответил Градов. — Вёл переговоры. Сам, без приказа, без поддержки. Даже умудрился их уболтать сдаться. А потом… — майор задумался.

Ветров обернулся. Очки его блеснули в свете единственной лампы, горевшей над входом в штаб.

— Повел себя так, будто что-то знает. Пытался выудить важного информатора. А знать бы… не должен, — сказал он.

— М-да… — протянул Градов. — Не должен.

— Александр Петрович, — Ветров шагнул ближе, поправил очки. — Вы прошлый раз обещали обсудить допрос Селихова с Искандаровым. Он дал какую-то обратную связь?

Градов открыл рот, чтобы ответить.

И в этот момент со стороны КПП донёсся шум мотора.

Все трое повернули головы. Хромов даже привстал на носках, вытягивая шею, будто это могло помочь разглядеть что-то в сумерках.

УАЗик въехал во двор крепости медленно, осторожно, будто ощупывая дорогу фарами. Машина была пыльная, грязная, с номерами, которые Градов узнал сразу. Он такие номера запоминал намертво.

У ворот уже суетился дежурный офицер — молодой лейтенантик из местных, вечно взмыленный, вечно бегущий куда-то. Он подскочил к машине, замахал руками, показывая, куда проехать. УАЗик послушно свернул, приткнулся к стене, заглушил мотор.

Хромов выматерился сквозь зубы. Тихо, но забористо.

Из машины вышли двое. Первым выбрался какой-то молодой офицер — толстенький, суетливый. Он забежал вперёд, засеменил к передней пассажирской дверце, открыл её, хотя никто его об этом не просил.

А второй…

Градов замер. Папироса застыла в пальцах, дым от неё поднимался ровно. Даже не колеблясь в воздухе.

Второй вышел спокойно. Не спеша. Поправил фуражку, огляделся. Огляделся так, будто всю жизнь здесь прожил, будто каждый камень в этой крепости знал. Форма на нём сидела так, будто её шили по нему — ни складки, ни пылинки. Полевая, без знаков различия, но на плечах угадывались погоны. Майорские, скорее всего. А может, и выше.

Выправка. Градов за свою жизнь насмотрелся на людей с выправкой. Сам таких готовил. Но это было другое. Это была не выправка даже — это была порода. Спина прямая, голова поднята, шаг широкий, но не размашистый — каждый точно на своё место. Человек, который привык, что ему везде дорога. Который не спрашивает — он берёт.

Лицо смуглое, восточное. Тёмные волосы коротко стрижены, на висках седина. Но глаза… глаза Градов разглядел даже в сумерках. Стальные. Холодные. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много и давно перестали чему-либо удивляться.

Градов поймал себя на мысли — переодень этого человека в штатское, и он покажется совершенно обычным. Совершенно непримечательным. Но форма одежды будто бы придавала ему какую-то особую силу. Силу, с которой стоило считаться.

Хромов рядом шумно выдохнул. Забыл, что курит, и обжёг пальцы. Выругался, но тихо, одними губами.

Ветров замер, как статуя. Только очки блестели в темноте.

— Правда он? — выдохнул он едва слышно. — Чего он тут забыл?

Градов молчал. Смотрел, как вновь прибывший офицер идёт через плац. Не глядя по сторонам. Прямо. Жёстко. Так идёт человек, который знает, зачем приехал. Который не тратит время на пустое.

Сопровождающий толстенький офицер семенил рядом, что-то говорил, размахивал руками, показывал то на штаб, то на землянки. Но второй лишь кивал, не замедляя шага. Кивал так, будто слушал, но думал о чём-то своём. О чём-то, что толстенькому было не понять. Более того — не полагалось понимать.

Он прошёл мимо них метрах в пяти. Не остановился, не повернул головы. Только на мгновение скользнул взглядом по троим офицерам у стены — и сразу отвернулся. Но этого мгновения Градову хватило, чтобы понять: он их увидел. Запомнил. Оценил.

И пошёл дальше.

— Ну… — Хромов сглотнул, провёл ладонью по лицу, вытирая несуществующий пот, которого не было. — Ну, теперь будет весело.

Ветров молчал. Поправил очки. Достал блокнот, что-то черкнул быстро, машинально — просто чтобы занять руки, чтобы не стоять вот так, столбом.

Градов докурил. Бросил окурок в пыль, придавил сапогом. Посмотрел вслед удаляющейся фигуре.

Вновь прибывший скрылся за дверью начмана. Толстенький забежал следом, и дверь захлопнулась.

Во дворе стало тихо.

— Александр Петрович, — несколько напряженно спросил Ветров. — Что будем делать?

Градов посмотрел на него. Потом на Хромова, который всё ещё мял в пальцах сгоревшую папиросу, забыв её выбросить.

— Ты там спрашивал, дал ли Искандаров обратную связь? — спросил Градов. — Ну теперь можешь поговорить с ним лично.