Я шагнул на утоптанную землю, поправил ремень, чтобы не давил раненный бок и только после этого ответил:

— Нужна — значит нужна.

Громила, уже вышедший следом, недоверчиво покосился на меня. Но без обиды. Он вообще, кажется, уже понял, что если я не хочу чего-то говорить, то клещами из меня это не вытащишь.

— Понятно, — буркнул он. — Объяснили, так объяснили.

Я ничего не ответил. И без того на разговоры тратить силы не хотелось. Идти получалось нормально. Даже держаться ровно получалось. Но стоило сделать неловкий шаг или неудачно вдохнуть глубже, как рана напоминала о себе сразу, без лишних церемоний.

Зайдя в каптерку, чтобы взять там вещмешки и немного припасов в дорогу, мы свернули к оружейке.

Двор заставы жил своей обычной жизнью. Кто-то волок ящик. Свободные бойцы заканчивали с уборкой пожарища от кухни. Из-под навеса рявкнул мотор генератора, потом захлебнулся и затих. Кто-то выругался на это матом.

Дежурный торопливо выдал нам с Громилой автоматы и подсумки с запасными магазинами.

— О! — раздалось сзади. — А это ещё что за самодеятельность, товарищ прапорщик?

Я даже оборачиваться не стал. И так понял, кто пришёл.

Чума влетел в оружейку быстро и, при этом, как-то возмущенно топоча. Он застыл у порога. Принялся переводить взгляд с меня на Громилу, с Громилы на автомат у меня в руках, и по этому взгляду было ясно.

— Куда это вы собрались, товарищ прапорщик? — спросил он, хотя вопрос был, скорее реторичиским. — Вы что это оба удумали?

Громила кашлянул в кулак и почему-то отвернулся к стене, делая вид, что его тут вроде как и нет. Правильно. Умно.

Я спокойно защёлкнул магазин. От этого движения в боку неприятно потянуло, но я не подал виду.

— Недалеко, — сказал я.

Чума округлил глаза.

— Недалеко? — переспросил он. — Извините за прямоту, товарищ прапорщик, но вам сейчас даже до того края заставы уже идти «далеко»! А вы за периметр⁈

— Не начинай, Вася.

— Не начинать? — он аж шагнул ко мне. — Да я вот буду начинать! Потому как вы сейчас раненный, а значит, под моей ответственностью!

Я смолчал. Чума, который всегда становился особенно ревностным к своей работе, когда дело касалось ухода за раненными, конечно же не отступил:

— Вы три дня пластом лежали! У вас бок зашит! Морда, извиняюсь, как после мясорубки! Куда вы собрались⁈ Да еще и с автоматом!

Я накинул ремень АК на плечо. Медленно. Так, чтобы не дёрнуть рану. Чума следил за каждым движением и бесился ещё сильнее. Бесился потому, что видел, какие замедленные это были движения.

— За травой, — сказал я.

Он моргнул. На секунду даже замолчал.

— За какой ещё травой? — спросил уже тише.

— Растёт тут одна, — ответил я. — Лечебная. Надо собрать.

Чума уставился на меня так, будто ждал, что я сейчас сам заржу и скажу, мол, ладно, хватит, это я так над ним издеваюсь. Но я, конечно же, ничего такого не сказал. И уж тем более не засмеялся.

Громила шевельнулся у стены, потом снова затих. Он, видно, и сам не понимал до конца, куда мы идём и зачем. Но в конфликт благоразумно лезть не стал.

— Трава… — повторил Чума с тупым изумлением. — Трава ему понадобилась… Товарищ прапорщик, вы себя слышите? На заставе полным полно медикаментов. Уж с чем с чем, а с ними проблем никаких нету. А они, думается мне, получше любой местной лечебной травы будут.

— Они не подходят, — кратко ответил я, проверяя, чтоб подсумок не мешался на боку.

Фельдшер вздохнул. Вздохнул горько. Прямо-таки отчаянно.

— Скажите честно, — начал он. — У вас, после того боя с душманами ничего не сдвинулось в голове-то?

— Не сдвинулось.

— Да? А выглядит наоборот.

Я чуть повернул к нему голову. Осторожно. Повязка тянула щеку, как тугой ремешок.

— Вася, будь другом, не мельтеши.

Он аж задохнулся от возмущения.

— Не мельтеши? — сказал он сипло. — У вас швы, товарищ прапорщик! Швы! А что будет, если они в пути разойдутся⁈

— Не разойдутся.

— С чего вы взяли?

— Ну если разойдутся, — я приблизился, хлопнул Чуму по плечу так, что он аж пошатнулся, — то как приду, ты меня обязательно подлатаешь.

Вот это его уже по-настоящему взбесило. Он сжал кулаки, потом тут же разжал, потому что драться со мной всё же не собирался. Да и повести плечом, чтобы сбросить мою руку, тоже не решился.

— Кто вас отпустил? — спросил он наконец.

— Вась, — я вздохнул, — у тебя че, кроме меня других забот нету?

— Да знаю я кто! Лейтенант Зайцев, вот кто! — подбоченился Чума. — Ну конечно. Нашли друг друга, два стратега.

Он повернулся к Громиле.

— А ты чего молчишь, лоб здоровенный? Тебе жить надоело?

Громила поморщился.

— Мне приказано сопровождать, — проговорил он глухо.

— Сопровождать… — передразнил Чума. — Куда? На тот свет?

— Вася, — сказал я уже жёстче. — Хватит.

Он замер.

Я редко говорил с ним таким тоном. Потому, наверное, и подействовало. Чума только засопел часто, зло. В глазах у него, под всей этой бравадой и странной заботливой злостью, я увидел страх. Страх за меня. За товарища. За того, который стал ответственностью фельдшера. И я понимал этот его страх. Но сделать ничего не мог. Потому что были другие, более важные дела. Важнее, чем мои раны.

— Недалеко сходим и вернёмся, — сказал я уже чуть мягче. — Не дёргайся.

— Я и не дёргаюсь, — надулся Чума. — Я просто заранее думаю, чем вас потом сшивать по новой.

Я хмыкнул.

— Вот и думай.

Он хотел ещё что-то возразить, но только махнул рукой. Зло. Безнадёжно.

— Да ну вас, — буркнул он. — Идите за своей травой. Только если развалитесь по дороге, я вам, клянусь, сперва зашью, а потом сам придушу.

— Договорились, — улыбнулся я.

Мы вышли из оружейки.

На солнце после полумрака землянки сразу резануло глаза. Я прищурился. На плацу было пустовато. Несколько человек возились у БТР. Еще двое тащили ящик с патронами, откуда-то доносился запах солярки и вчерашней золы. День стоял прозрачный, жёсткий. Солнце раскалило небо добела. Было оно сегодня злым и, от его сурового света всё вокруг казалось каким-то голым, выжженным от всего лишнего.

Мы почти дошли до дорожки, ведущей к КПП, когда навстречу нам вышел Зайцев.

Шёл он как бы мимоходом. Ни торопливости, ни суровой начальственности в нем не было. Обычный человек идёт по своим делам. Только я сразу понял: он ждал нас. Или, по крайней мере, подгадал, когда мы пройдем мимо.

Зайцев был без головного убора. На лице замбоя крепко сидела усталость. Сидела так, будто он и ночью толком не спал. Однако лысая голова лейтенанта все равно была гладко выбрита и даже солидно блестела на солнце. И все же, свежести вида это ему не добавляло. Видимо, за последние дни ему, тоже досталось как надо — если не телу, то голове точно.

Увидев меня он на миг замедлил шаг. Взгляд его скользнул по автомату, по подсумку с магазинами, по моему лицу, задержался на повязке, закрывавшей шрам.

— Все таки пошел. — сказал он, остановившись перед нами. — Я надеялся, все ж передумаешь. Сильно далеко пойдете? Ты говорил к предгорьям.

Громила, как водится, вытянулся. Я — нет. Просто стоял и ждал.

— Недалеко, товарищ лейтенант, — ответил я.

— Это я уже слышал, — сказал он. — А поконкретнее?

— Трава тут одна растёт. Лечебная. Хочу ее набрать, чтоб поскорее прийти в форму.

Зайцев помолчал. Уголок рта у него чуть приподнялся — не то это была усмешка, не то раздражение.

— Всем бы ваши заботы, — сказал он.

Я ничего не ответил.

Он подошёл ближе. Так, чтобы Громила отошёл на полшага, сам того не замечая. Теперь мы стояли почти вплотную.

— Селихов, — проговорил Зайцев негромко. — Может, всё-таки не сейчас?

Голос у него был спокойный. И именно поэтому я понял: это не приказ. Это действительно последняя попытка отговорить.

— Сейчас, — сказал я.

Он уставился на меня. Смотрел долго. Спокойно. Потом перевёл взгляд ниже, на то, как я держу корпус. Прямо, или нет. Сложно ли мне стоять или нормально. Оберегаю ли раны несознательно, или держусь как обычно. Простой, гражданский человек не заметил бы в моей позе ничего странного. Зайцев, привыкший видеть солдатскую выправку, конечно заметил все.

— Болит? — спросил он.

— Терпимо.

— Это ты мне сейчас врёшь или себе?

Я хмыкнул.

— Какая разница.

— Для меня — большая, Саша. Ты нам, здесь, на Рубиновой, нужен. Без тебя уже никак.

— Тогда ты правильно сделал, что отпустил меня.

На скулах у него проступили тени. Значит, все-таки злится, но держит в себе. Зайцев вообще не был из тех, кто орёт по пустякам. И если уж дошло до спокойного, но плотного нажима, значит, дело для него и правда важное.

— Да. Отпустил, — сказал он. — И назад слова брать не люблю. Понимаю, что если ты себе чего в голову вбил, легче с тобой согласиться, чем отговорить. Но ты тоже пойми: если по дороге тебе станет хуже, я потом не с Чумы спрашивать буду. И даже не с тебя. Выходит, что будет это моя ответственность.

Это он сказал без пафоса. Без всякой бравады. И потому прозвучало серьёзно.

Я посмотрел ему в глаза.

— Не станет, командир.

Он чуть мотнул головой. Будто отмахнулся от моего упрямства, с которым приходится только мириться.

— Далеко не лезьте, — сказал он после паузы. — К закату чтоб были на заставе. Если станет хуже — сразу назад. Вопросы? Вопросов нет. Хорошо.

Потом он повернулся к Громиле.

— Головой за него отвечаешь, понял?

Громила так и рявкнул:

— Так точно.

Зайцев ещё секунду смотрел на меня. Потом коротко кивнул. Кивнул не по-дружески и даже не тепло. Кивнул просто признавая, что дальше спорить бесполезно.

— Идите уже, — сказал он. — Пока я не передумал.

Мы двинулись дальше.

За спиной остались склад, навес, баня, ящики, чьи-то голоса. КПП заставы был уже близко. Часовой у спирали встретил нас взглядом. Тоже, кажется, удивлённым. Впрочем, мало ли кто тут на кого как смотрит.

У КПП, в полосе тени от будки часового стоял Искандаров.

Вот уж кто точно оказался там «случайно».

Он курил. Одной рукой держал папку под мышкой, другой — сигарету. Дым от неё тянулся вверх лениво, почти не шевелясь в неподвижном воздухе. Увидев нас, майор не сдвинулся с места. Только взгляд прищурил.

— Я смотрю, ты и правда времени не теряешь, — сказал он.

Я подошёл ближе. Остановился в двух шагах.

— Стараюсь, товарищ майор.

Он скользнул взглядом по моему снаряжению, потом — по лицу Громилы, на котором, как всегда в такие минуты, было написано примерно всё, кроме точного смысла происходящего.

— За травой? — спросил Искандаров.

— Уже все разведали?

— Работа такая, Саша.

— Да. За ней.

— Полезная, надеюсь?

— Посмотрим.

Уголки его рта чуть дрогнули. Он затянулся, потом выдохнул в сторону. Вежливо, почти по-свойски. Но за всей этой вежливостью стояло то обстоятельство, что майор понимал куда больше, чем говорил.

— Смотри, Саша, — проговорил он негромко. — Лекарство и яд — это за частую одно и тоже. Вопрос бывает только в дозировке.

Я пожал плечами.

— Да. Зачастую.

— И всё равно идёшь.

— Иду.

Он кивнул. Так, будто услышал именно то, что и ожидал.

— Вернись к вечеру.

— Постараюсь.

Искандаров смотрел так, будто хотел прожечь во мне дыру своим взглядом. Я выдержал его. Несколько секунд мы молчали. Потом он сам опустил глаза на сигарету, стряхнул пепел и шагнул в сторону, освобождая проход.

— Ладно, — сказал он. — Идите.

Часовой зашуршал спиралью, и тогда мы вышли за территорию заставы.

Сразу будто бы стало тише.

Не совсем тихо, конечно. Где-то в камнях стрекотали кузнечики. Ветер тёр сухую траву о не менее сухую землю. С заставы ещё доносились голоса: крики кого-то из офицеров или сержантов, чей-то смех. Но всё это уже было позади. Не рядом. А где-то там, за спиной.

Тропа шла сперва полого, между камней и серых, жестких кустов. Потом начинала подниматься выше, к склону.

Я сделал несколько шагов, прислушался к боку. Боль была. Куда ж без неё. Но пока терпимая. Главное — не рвать темп сразу. И не показывать лишнего.

Громила шёл рядом. Молчал. Сапоги его тяжело топали по камням. Несколько раз он на меня косился, будто решал, стоит ли снова начать разговор. Видно было — терпит из последних сил.

Наконец не выдержал.

— Так что это за трава-то? — спросил он. — На кой она вам сдалась?

Я не ответил сразу. Поднял ногу на камень, перешагнул узкую промоину, только потом сказал:

— Такая, от которой мне будет лучше.

Громила хмыкнул.

— А-а… Вот оно что.

По тону его было ясно: ни черта он не понял.

И не поверил тоже.

— И всё? — спросил он.

— Всё.

— Прям совсем всё?

— А тебе мало?

Он засопел. Но не обиделся. Просто, видно, понял, что дальше пока не добьётся ничего.

Мы шли вверх. Солнце било в плечо. Повязка на лице чуть намокла, стала тянуть кожу сильнее. Под сапогами сухо похрустывал щебень.

— А эта трава, — наконец решился Громила, когда мы остановились в теньке на минутку, чтобы перевести дух, — это не дурман? Ну, который душманы в горах курят.

— Нет.

— А что тогда?

— Стимулятор.

— Чего? — Громила наморщил лоб, услышав, видимо, малознакомое слово.

— Вроде кофеина в таблетках. Только намного сильнее.

— А-а-а-а… — Протянул он, — и откуда вы о ней знаете?

— От одного пастуха.

— И что, пробовали?

Я вздохнул.

— Слушай, Громила. Ты когда сделался такой любопытный?

Громила явно сконфузился, даже покраснел и больше ничего не сказал.

Мы пошли дальше. Громилы хватило не на долго.

— Слушайте, — сказал он спустя минуту, уже тише, почти не глядя на меня. — А если за эту вашу траву потом платить придётся? Ну… Просто я слыхал байки про то, что в спецназе и КГБ бывают какие-то таблетки. Вроде как, выпьешь, и потом двое суток можно провести на ногах. Даже воевать. И не устанешь. Но зато потом здоровье сильно портится. Прям капитально.

Я посмотрел вперёд, на серый склон, где меж камней торчали редкие кусты.

— Пойдем проверим тот склон, — сказал я вместо ответа.

Громила повернул голову. Хотел, видать, что-то ещё спросить. Но не спросил.

И правильно сделал. Потому что отвечать подробнее я всё равно не собирался.

На склоне не оказалось ничего интересного, и мы пошли дальше. Через два часа подъёма даже Громила перестал шутить.

Сначала он ещё держался. Пыхтел себе за спиной, переставлял свои здоровенный сапоги по камням. Время от времени бросал даже что-нибудь вполголоса, больше для того, чтобы не тащиться в полном молчании. Но потом разговор у него начал сходить на нет. Только дыхание осталось — тяжёлое, густое, временами даже натужное. Да ещё камни под его подошвами иногда сухо осыпались вниз.

Мы поднялись выше. Застава осталась где-то далеко позади, за холмами и скалами, и уже не слышно было ни мотора, ни голосов, ни смеха. Только ветер тёрся о камень да редкий колючий кустарник шуршал где-то в щелях между валунами.

Солнце било сверху почти отвесно. Воздух стоял сухой, как в раскалённой печи. Горло давно пересохло, язык стал шершавым. Воды мы взяли немного, чтоб не нагружаться, а потому берегли ее.

В боку ныло. Не так, чтобы валиться — нет. Но глубже, чем поначалу.

Я терпел молча.

Громила тоже молчал. До поры.

Где-то справа, далеко внизу, потянуло шакальим воем. Тонко. Протяжно. Словно кто-то провел лезвием по стеклу.

Громила поднял голову.

— Шакалы, — буркнул он. — Распелись, заразы.

Я ничего не сказал. Только на слух прикинул направление. Вой шёл снизу, из каменистой складки между двумя серыми гребнями. Потом он стих.

Мы прошли ещё с полсотни шагов. Тропа тут и тропой-то не была — просто кто-то когда-то ходил по склону, и теперь среди камней угадывалась более удобная линия. Я шёл первым. Не быстро. Ровно так, чтобы хватало дыхания и не распарывало бок. Сзади сухо сопел Громила.

Наконец он не выдержал.

— Товарищ прапорщик, — сказал он, и по голосу было слышно, что начал он издалека не от вежливости, а чтобы самому не показаться нытиком. — А вы уверены, что она тут вообще есть?

— Есть, — ответил я.

— Ага.

Он помолчал.

— И именно тут?

— Именно выше.

— Выше, значит…

Я переступил через длинный плоский камень, примерился и поднялся на уступ. Бок при этом дёрнуло так, что в глазах на секунду потемнело. Я чуть задержался, будто просто выбирал, куда дальше ставить ногу.

Громила влез следом. Посопел у меня за плечом. Потом спросил уже прямее:

— А может, ниже надо было смотреть? Тут же одна сушь да колючки. Какая тут, к чёрту, трава?

— Это не трава, — сказал я.

— Ну куст. Разницы-то.

— Есть разница. Эти кусты растут наверху.

Он снова вздохнул. Тяжело. Почти с обидой.

— Ну может, и есть разница, — буркнул он. — Только я пока вижу, что мы уже который час как козлы по камням скачем. А этого вашего куста всё нет и нет.

Я обернулся. Глянул на Громилу через плечо.

Лицо у него было красное, мокрое от пота. На лбу блестели крупные капли. Грудь под кителем ходила тяжело. Но больше, чем усталость, на физиономии его читалась скука. Плохая, солдатская. Та, что появляется у бойцов, если им не даешь четкой цели.

Он встретил мой взгляд и сразу пожал плечами, мол, я не спорю, я так просто.

— Ещё немного, — сказал я. — Скоро найдем.

— Вы уже десятый раз так говорите.

— Значит, точно найдем.

Громила фыркнул.

— А если её тут вообще нет? — спросил он спустя минуту. — Или ободрали давно. Местные ж тоже не дураки.

— Значит, найдём ее дальше.

— Дальше… — повторил он тоскливо.

Я шёл и слушал не только его, но и себя. Внутри, за рёбрами, всё стало каким-то вязким. Ноги держали, но я чувствовал: если сейчас повернуть назад с пустыми руками, то это значило бы что мы не просто зря потратили время. Тогда зря было и всё остальное. И этот выход. И разговор с Искандаровым. И ложь Чуме. И то, что я вообще встал сегодня с койки.

Нет. Назад я пока не собирался. Потому что знал — рано или поздно я найду ее.

Шакалы взвыли снова. На этот раз ближе.

Громила замолчал сам собой. Остановился. Я тоже замер. Мы оба повернули головы в одну и ту же сторону — влево, к узкой каменистой ложбине, уходившей вниз между двумя осыпями.

Вой уже не тянулся ровно. Он рвался, дробился на несколько звериных голосов. В нём появилось что-то жадное. Возбуждённое.

— Близко воют, — сказал Громила.

Я вслушался. И почти сразу услышал ещё один звук.

Сначала не понял, что это. Будто кто-то коротко, отрывисто выкрикнул что-то. Потом снова. И ещё. Уже отчётливее.

Это был человеческий голос.

Громила вскинул голову.

— Человек, — сказал он. — Это человек кричит.