Брусилов

Рассвет окрасил небо в багровый цвет.

Брусилов стоял на командной высоте в двух километрах от пентаграммы и смотрел в бинокль. Отсюда открывался вид на контур, пылающий белым светом, фигуры магов, застывшие на своих позициях и Стену Эдема, которая темнела на горизонте, равнодушная к тому, что должно было вот-вот произойти.

Армию отвели ночью. Маги настояли — слишком опасно, сказали они, ударная волна может покалечить людей даже на расстоянии в километр. Брусилов не спорил. Он видел достаточно, чтобы понимать: когда S-класс говорит «опасно», лучше послушаться.

Рядом с ним толпились журналисты. Все смотрели в одну сторону и ждали одного и того же.

Конца Эдема.

Брусилов перевёл бинокль на пентаграмму и увидел то, от чего по спине пробежал холодок.

Маги-усилители больше не стояли. Они висели в воздухе, подвешенные потоками энергии, которые текли от них к центру контура. Их тела дёргались в конвульсиях, рты раскрыты в беззвучном крике, из носов и ушей текла кровь. Это было больше похоже на пытку, а не на магию. На жертвоприношение.

Люмис стоял в центре и тянул из них силу.

Брусилов видел, как один из усилителей обмяк и рухнул на землю. Его тело отбросило в сторону, как пустой мешок, и никто даже не посмотрел в его направлении. Ещё один упал через минуту. Потом ещё один.

Воздух вокруг контура вибрировал так сильно, что казался твёрдым. Трава под ногами магов почернела и рассыпалась пеплом. Земля дымилась, и этот дым поднимался вверх, закручиваясь спиралью вокруг фигуры архимагистра.

Люмис поднял руки к небу. Его мантия билась на ветру, которого не было. Его глаза горели белым огнём, а голос, когда он заговорил, разнёсся над полем как раскат грома.

Слова были непонятными — древний язык, который Брусилов не знал и знать не хотел. От каждого слога земля вздрагивала, а в ушах нарастал гул, похожий на звук приближающегося поезда.

Демин стоял рядом, бледный как полотно.

— Они выжимают их досуха, — сказал он негромко. — До последней капли.

Брусилов не ответил. Он смотрел, как ещё один усилитель падает, и думал о том, что через несколько минут всё это уже не будет иметь значения.

Демин смотрел на пентаграмму остекленевшими глазами.

Брусилов знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые видят что-то знакомое и страшное одновременно. Что-то, о чём они надеялись никогда больше не вспоминать.

— Ты видел такое раньше? — спросил он.

Демин сглотнул. Кадык дёрнулся на тощей шее.

— Один раз, — его голос звучал хрипло. — Я был молодым лейтенантом, служил в Восточном корпусе. Мы стояли в оцеплении, когда они стирали крепость Хельм.

Конечно Брусилов слышал об этом. История о мятежном князе, который посмел бросить вызов Императору и зараженном городе. Он тогда заперся в своей цитадели и крепость Хельм считалась неприступной. Стены в двадцать метров толщиной, магическая защита, гарнизон в десять тысяч человек.

Её и города не стало за одну ночь. На картах осталось только белое пятно.

— Великое Искупление, — прошептал Демин. — Запретное искусство. Его не применяли с тех пор, потому что… потому что это слишком.

— Слишком — это как?

Демин повернулся к нему. В его глазах плескался страх.

— Оно не просто сжигает, генерал. Оно разрывает связь между молекулами. Там, куда ударит луч, не останется даже пепла. Только пустота и первородный хаос, как говорили маги.

Брусилов снова поднял бинокль и посмотрел на Люмиса. Архимагистр уже не был похож на человека — чёрное пламя обвивало его фигуру, поднимаясь к небу извивающимися языками.

— Крепость Хельм, — продолжал Демин. — Двадцать метров гранита. Десять тысяч солдат. Три сотни магов обороны. Всё это… — он щёлкнул пальцами. — Исчезло. Когда мы вошли туда утром, на месте крепости была яма. Стены оплавлены в стекло. И тишина. Такая тишина, какой я больше никогда не слышал.

Журналисты вокруг них возбуждённо переговаривались, не подозревая, что именно они сейчас снимают. Для них это было шоу — великая Империя карает мятежников. Красивая картинка для вечерних новостей.

Они не понимали. Не могли понять.

— Это ультимативный аргумент, — сказал Демин. — Последний довод Императора. Его не применяют, потому что после него не остаётся ничего, что можно было бы забрать.

Брусилов опустил бинокль.

— Значит, Воронову конец.

Демин промолчал. Но по его лицу было видно, что он думает о другом. О том, что пятьдесят лет назад видел то же самое — и до сих пор просыпается в холодном поту от этих воспоминаний.

На пентаграмме Люмис выкрикнул очередное слово заклинания, и земля содрогнулась.

Люмис выкрикнул последнее слово.

Его голос прозвучал как раскат грома. Чёрное пламя вокруг него взметнулось к небу, закручиваясь спиралью.

А потом ударил луч.

Брусилов успел зажмуриться за долю секунды до того, как мир превратился в белое. Но луч не прошил Стену мгновенно, как обещал Люмис.

Он врезался в зелёную громаду, и мир содрогнулся от чудовищного визга — казалось, от боли кричит сама материя.

На удивление, Стена сопротивлялась. Брусилов, щурясь сквозь слезящиеся от невыносимого света глаза, видел, как исполинские лозы корчатся, сплетаясь в живые щиты и выбрасывая тонны плотной антимагической пыльцы. Жизнь боролась со смертью. Небо над Эдемом раскололось дикими всполохами: белое всепожирающее пламя Искупления вязло в зелёном свете маны Воронова.

На пентаграмме творился абсолютный ад, но Люмису не хватало силы. Стена жрала его заклинание, не желая поддаваться. Архимагистр выгнулся дугой и с жутким хрипом начал выкачивать резервы уже не из усилителей, а из остальных магов S-класса.

Ирэн с пронзительным криком рухнула на колени. Молодой надменный маг, который час назад использовал связиста как подставку для ног, упал лицом в пепел, судорожно скребя землю пальцами и задыхаясь. Люмис выжимал из них саму жизнь, выжигал их ауры, чтобы протолкнуть луч ещё хотя бы на метр вглубь этого проклятого леса.

Следом пришел грохот — стена воздуха, которая снесла всё на своём пути. Брусилова швырнуло на землю, и он покатился по траве, прикрывая голову руками. Рядом кричали люди, падали камеры, летели палатки, сорванные с креплений. Где-то позади тяжёлые танки подпрыгнули на месте, лязгнув гусеницами.

Земля ходила ходуном. Брусилов вцепился в траву, пытаясь удержаться, но его продолжало трясти вместе со всем миром.

Потом всё стихло.

Он открыл глаза и поднялся на колени. В ушах звенело, во рту стоял привкус крови — прикусил язык при падении. Вокруг люди медленно приходили в себя, вставали, отряхивались.

Брусилов посмотрел в сторону Стены.

И замер.

Там, где минуту назад стояла сплошная зелёная громада, теперь зиял пролом. Огромный, метров двести в ширину. Деревья, которые выдерживали артиллерийские обстрелы и танковые атаки, просто исчезли. Испарились без следа, оставив после себя только клубы белого пара, поднимающегося к небу.

Великое Искупление сработало.

Брусилов схватил бинокль и поднёс к глазам. Руки дрожали, картинка прыгала, но он всё равно видел достаточно. Пролом был идеально ровным, словно кто-то вырезал кусок Стены гигантским ножом. Края оплавились, почернели, дымились.

Но дальше…

Брусилов нахмурился и подкрутил резкость.

Луч врезался в зелёную громаду, прожёг в ней дыру и… погас. Словно ткнулся в невидимую преграду, которая поглотила всю его чудовищную мощь.

— Как? — прошептал кто-то рядом. Кажется, Демин. — Как она это выдержала?

Брусилов не ответил. Он смотрел на пролом, на пар, на обугленные края и пытался понять, что именно он видит.

Заклинание, которое стёрло крепость Хельм с лица земли. Заклинание, после которого не остаётся даже пепла.

Оно пробило Стену, но не прошло дальше. В тумане угадывались далекие очертания зданий.

На пентаграмме Люмис стоял на коленях, опустошённый и еле живой. Вокруг него лежали тела усилителей. Остальные четверо S-класса выглядели не лучше.

Они вложили всю свою силу, все свои резервы и получили дыру в стене.

Журналисты вокруг Брусилова возбуждённо галдели, снимая пролом, записывая комментарии. Для них это была победа — Стена пробита, путь открыт.

Рядом надрывался репортер столичного канала. Прилизанный, с намертво вцепившимися в микрофон пальцами, он победно орал в камеру на фоне дымящейся бреши:

— Дамы и господа, как мы и предсказывали! Так называемая несокрушимая защита сепаратистов рухнула от одного удара истинной силы Империи! Вы сами всё видите — Стена пробита! Прямо сейчас доблестные имперские легионы готовятся войти в регион и навести порядок!

Брусилов смотрел на этого радостного идиота с непреодолимым желанием достать табельный пистолет и всадить ему пулю между глаз. Этот клоун в чистой куртке радовался пробитой двери. Он, как и миллионы зрителей в Столице, не понимал, что эта «дверь» только что приняла на себя удар, способный превратить пол региона в радиоактивное стекло. И не просто приняла — она его сожрала, погасив инерцию Судного Дня.

Тишина длилась несколько секунд.

Пар из пролома поднимался к небу, закручиваясь спиралью. Журналисты снимали, солдаты переговаривались, где-то заводили моторы, готовясь к броску в образовавшуюся брешь.

А потом Брусилов услышал это.

Бах.

Глухой, низкий звук. Такой низкий, что его ощутили не ушами, а нутром — костями, позвоночником. Земля под ногами вздрогнула, и несколько человек пошатнулись.

Брусилов замер.

Бах.

Снова. Громче и ближе. Земля дрогнула сильнее, и теперь уже все почувствовали. Это не было похоже на взрыв или обвал породы.

Потому что удары были ритмичные.

А затем техника и электроника начала… умирать.

Рация на плече Демина коротко взвизгнула на невыносимо высокой ноте и захлебнулась статическим шипением. Экраны планшетов у связистов пошли чёрной рябью и погасли. Внизу, в низине, где выстроились штурмовые батальоны, один за другим с натужным скрежетом заглохли двигатели тяжёлых танков.

Воздух внезапно стал перенасыщенным диким электромагнитным фоном. Волосы на руках Брусилова встали дыбом, а на языке появился отчетливый, кислый привкус жжёного железа.

Он опустил бинокль и посмотрел вниз, на свои элитные ударные части. Пехота, которая ещё минуту назад ждала приказа на штурм, начала пятиться. Офицеры открывали рты, пытаясь орать команды, но их голоса тонули во всепоглощающем, сводящем с ума ритмичном гуле.

Первобытный, животный ужас, исходящий из пролома, ломал воинскую дисциплину вернее любой ковровой бомбёжки.

Брусилов снова поднял бинокль и уставился в пролом.

Брусилов поднял бинокль и уставился в пролом. Пар клубился, закрывая обзор, но там, в глубине этой белой пелены, что-то двигалось.

Бах.

Журналисты замолчали. Камеры каким-то чудом с перебоями, но продолжали работать. Люди за ними застыли, глядя в сторону Стены.

Бах.

В тумане, высоко над землёй, вспыхнули два красных огня. Они горели ровным светом на высоте… Брусилов прикинул расстояние и почувствовал, как холодеет в груди. На высоте двадцати пяти метров. Может, тридцати.

— Что это? — голос Демина сорвался на хрип. — Генерал, что это такое?

Брусилов не ответил. Он смотрел на красные огни и слушал.

Бах.

Бах.

Бах.

Шаги. Это были шаги. Кто-то шёл к ним из центра региона. Кто-то настолько огромный, что земля вздрагивала от каждого его движения.

Брусилов бросился к командному пункту. Откинул полог, влетел внутрь, уставился на экраны. Сейсмические датчики, которые они поставили для отслеживания подземной активности Эдема, сходили с ума. Стрелки зашкаливали, цифры мелькали, приборы пищали, захлёбываясь данными.

Он посмотрел на показания и почувствовал, как немеют пальцы.

Масса объекта, который приближался к ним, исчислялась тысячами тонн.

Бах.

Ближе. Гораздо ближе.

Брусилов выскочил из палатки и снова поднял бинокль.

Туман рассеивался. Красные огни стали ярче, и теперь вокруг них проступали контуры.

А потом это существо…

УОООООООООООООООООО!

…издало низкий, вибрирующий рёв, от которого заложило уши, а внутри все скрутилось в узел. Он нарастал, поднимался, заполнял собой всё пространство, вытесняя воздух, мысли и саму способность думать. Это был голос чего-то неправильного, чего-то, что не должно существовать в этом мире.

Брусилов почувствовал как у него волосы на голове зашевелились.

Рев смолк.

В наступившей тишине Брусилов услышал собственное рваное дыхание.

Бах.

Бах.

Клубящийся в проломе пар дрогнул.

Там, далеко в глубине территории Эдема, куда ещё не мог проникнуть чёткий взгляд, казалось… двигалась гора. Точнее, тень горы. На высоте тридцати метров ровно горели два алых огня, а под ними сквозь белесую пелену проступал исполинский силуэт.

Брусилов смотрел на эту надвигающуюся во мгле многоногую тень, перекрывающую небосклон, и внутри у него всё обрывалось.

Он понял, что именно этот «садовник» собирал в своих подземельях.

Вот только поверить в такое было невозможно.

(Следующая глава выйдет не в среду, а в четверг. Извиняемся за задержку. Но глава в пятницу будет по расписанию)