Молитвы продолжались. После того как закончились все литургии, все молитвы по четкам, все славословия, оставалась финальная часть богослужения, обязательный венец церемонии – «целование образов».

Этот фетишистский обряд ввел лично Консельейру, закрепив им перерождение природы непонятого христианства.

Алтарник Антониу Беатинью брал в руки распятие, долго смотрел на него, как факир в экстазе, прижимал его к груди в низком поклоне и прикладывался к нему в долгом поцелуе; затем плавным движением передавал распятие ближе всех стоящему, который совершал те же самые операции с такой же блаженной физиономией. Затем алтарник поднимал изображение Пресвятой Девы и повторял те же действия с ним; затем – Иисуса. То же самое повторялось со всеми святыми, и со всеми их синодиками, и с образками, и с крестами: все эти предметы переходили из рук в руки, проходя через толпу, через все ее рты и груди. Причмокивание смешивалось с неразборчивым глухим гулом произносимых вполголоса проповедей, бития себя в грудь особо кающимися грешниками и первыми, еще приглушенными просьбами соблюдать благочиние и торжественность.

Но мистицизм каждого постепенно оборачивался всеобщим неврозом. Волнение всё росло и росло, собрание как будто было проникнуто беспокойством, которое с ходом священных реликвий всё больше и больше корежило заранее установленный распорядок. Наконец, когда алтарник доставал последние реликвии, а первые из них уже доходили до последних рядов, эти простые души приходили в состояние крайнего мистического опьянения. Отдельные эмоции выплескивались через край, смешивались, возбухали, порождали цепную реакцию и пылали неудержимым жаром одной лихорадки; и толпа взрывалась в неудержимом экстазе, как будто сверхъестественные силы, которыми наивное магическое мышление наделило образа, вдруг проникли внутрь разума, расшатав его, как старую лачугу. Слышались самые разные возгласы, от благочестивых до истерических; «просветленная» толпа приходила в неконтролируемое движение; раздавались пронзительные крики, начинались обмороки. Прижимая к груди мокрые от слюны образа, женщины бились в истерике, испуганные дети плакали, а воинственные мужчины, которых настигло то же самое безумие, посреди этого визга, крика и бряцания оружием тоже оказывались охвачены приступом крайнего мистического исступления…

И внезапно всё прекращалось.

Тяжело дыша, все вперяли очи в церковную дверь, которая теперь была открыта и из которой возникала удивительная фигура Антониу Консельейру.

Он подходил к небольшому столику и проповедовал…