Помимо того, его облик чрезмерно раздувался перевозбужденным воображением народа. Примером послужило прозвучавшее в тот момент требование федерального Сената – докуда тоже докатилась волна всеобщего сочувствия – объяснить отправку из Буэнос-Айреса в порты Сантуса и Баии оружия, которые, со всею очевидностью, предназначались для «консельейристов»: этот инцидент, в котором слились все фантазии, обрел, усиленный всеобщим неврозом, черты реальности.

Его дополняли, оправдывая и одновременно отражая образ мыслей американских республик, известия, сообщаемые самыми их серьезными органами печати. Один из них, пожалуй из числа наиболее влиятельных в Южной Америке[304], снабдил заметки о любопытных происшествиях в ходе кампании подробностями, исполненными дивным и страшным символизмом. «Речь идет о двух письмах, которые мы с промежутком в два дня получили от Sección Buenos Aires de la unión internacional de los amigos del Imperio del Brasil[305]: в них по приказу исполнительного комитета в Нью-Йорке сообщается о том, что данное общество имеет резерв численностью свыше 15 тысяч человек – и это только в штате Баия – для подкрепления, в случае необходимости, армии фанатиков. Кроме того, в различных штатах бразильского севера имеется более 100 тысяч человек резерва, а в некоторых других точках Соединенных Штатов Северной Америки – 67 тысяч. Все они готовы в любой момент отправиться к берегам бывшей Империи, все они хорошо вооружены и готовы к войне. „Также у нас есть, – говорится в письмах, – оружие самых современных систем, вдоволь боеприпасов и денег“.

Эти загадочные послания, написанные прекрасным почерком, с безупречной грамотностью и правописанием, предваряются одною и тою же надписью, выполненной чернилами, цвет которых напоминает лиловую бледность мертвецов, а заглавные буквы выделены красным – красным цветом крови.

Взирая на эту внушительную картину с бойцами и оружием, которую таинственным образом рисуют для нас не менее таинственные друзья Империи, мы и не знаем, с чем имеем дело: с одним из тех ужасных объединений, что замышляют во мраке свои разрушительные планы, или с какими-то господами, что не могут устоять перед мистификацией ближнего своего.

Меж тем, что бы за всем этим ни стояло, мы расписываемся в получении этих повторяющихся посланий».

Во всё это верили. Четвертая экспедиция оказалась совершенно изолирована на объятой пламенем территории, стояла на краю катастрофы. Об этом свидетельствовали достоверные донесения. Только из поселения Итапикуру, утверждалось, ушло в Канудус 3000 фанатиков, последовавших за священником, который отошел от канонических установлений и отправился присягнуть загадочным глупостям раскольника. Через Барро́ку в том же направлении проходили сотни вооруженных бандитов. Передавались имена новых главарей. То были эксцентрические прозвища, как у шуанов: Педру Невидимка, Жозе Косуля, Золотой Черепок и другие.

Усугублялись эти слухи правдивыми новостями. Жители сертанов учиняли по всему краю дерзкие вылазки: под руководством Антониу Фогете́йру напали на местечко Миранде́ла; вторгнувшись в городок Санта́на-ду-Бре́жу, захватили его и разграбили; повсюду вершили разбой. Они расширили театр военных действий, демонстрируя даже наличие у себя основ несомненной стратегии. Кроме мятежного поселения, были оборудованы две новые первоклассные позиции со всей необходимой обороной: хаотические гребни Кайпана и цепь холмов, окружающая Ва́рзея-да-Эму. Восстание выходило за пределы Канудуса, распространяясь таким образом по сторонам громадного треугольника, в контуре которого могли бы разместиться 50 000 штыков. Восстание расширялось.

Обозы с подкреплением, что отправлялись из Монти-Санту под охраной уже не батальонов, но бригад, продвигались тяжело, подвергаясь постоянным нападениям. Дойдя до Аракати, они были вынуждены звать на помощь из Канудуса два-три батальона для сопровождения. Страшный отрезок дороги между фазендой Вигариу и Байшасом внушал ужас самым испытанным смельчакам. Здесь всегда разбегались быки и носильщики: испуганные оживленной перестрелкой, они пускались наутек, сбивая с ног целые взводы.

И в ходе этих непрерывных столкновений, преследовавших цель воспрепятствовать проходу войск, наконец начала выделяться особая разновидность жагунсу, движимого другими мотивами, но помогавшего мятежникам. Сквозь поредевшие ветви можно было различить – в стремительном движении и в молниеносных наскоках, свойственных партизанской тактике, – отблески пуговиц на мундире, алые лампасы на малинового цвета штанах…

Голодные дезертиры атаковали своих бывших товарищей.

Это был плачевный симптом, придававший новые черты кампании, в которой с каждым днем череда самых тривиальных происшествий всё больше и больше доходила до крайности.

Больные солдаты, постоянно взаимодействовавшие с простым народом, который вел с ними беседы, стали к тому же доморощенными летописцами тех событий и укрепились в таком качестве благодаря воображению, диктовавшему им рассказы об этих событиях, достоверные по сути, но искаженные преувеличениями. Возникали чудные рассказы. Жагунсу начал представляться особой сущностью, уродливой и чудовищно-фантастической, получеловеком-полудемоном; он нарушал законы биологии своим немыслимым сопротивлением; он бросался на противника, невидимый и неуловимый; он незаметно, как змея, скользил по каатинге; он катился и падал с высоких обрывов, пропадая, словно привидение; он был легче ружья, с которым никогда не расставался; он был худой, сухой, фантастический, растворяющийся в воздухе, весивший меньше ребенка, его загорелая кожа была приклеена к костям, иссохшая, как у мумии…

Народное воображение с той поры всё сильнее упивалось опьяняющим бредом невероятных происшествий, приправленных вымыслом.

Некоторые из таких случаев были краткими и молниеносными, что отражало неукротимую энергию этих охотников на регулярную армию.