Местом сбора выбрали Баию. Батальоны стекались в эту столицу штата и незамедлительно следовали в Кеймадас. Данная мера не только соответствовала необходимости быстрого развертывания сил в этом городе, назначенном быть опорным пунктом при соединении всех резервов; она была продиктована другою, не менее важной, причиной.

Дело в том, что в головах участников новой экспедиции живо было вызванное ложными слухами странное и сумасбродное подозрение относительно монархических идей в Баии. Там они якобы прорывались на поверхность и властно являли себя с высокомерием триумфаторов в завоеванном городе. Солдаты были загодя уверены, что это большой Канудус. Старая столица[271] – с ее старинным колониальным обликом вознесшаяся на гору, о подножие которой так долго разбивались набеги «морского сброда» – батавов и нормандов[272]; вопреки течению времени сохранявшая традиционные очертания старой столицы на океанском побережье; возведенная для обороны, со своими рассыпающимися и рассыпанными по утесам старыми фортами, с разобранными акрополями, с выходящими на море бойницами; со своими высокими лестницами, что криво карабкаются по горе, следуя вдоль глиняных траншей Томе́ ди Соузы*; с узкими и запутанными улочками, гуляя по которым сегодня Ферна́н Кардин* или Габриэл Суа́реш* не обнаружили бы значительных изменений, – казалась им многократно увеличенным мятежным поселением из сертанов. Баия их не умиляла, а раздражала. Они были казаками на улицах Варшавы. В общественных местах жители города с удивлением слышали их язвительные реплики, звучавшие в потоке постоянной бравады, которую подчеркивал тонкий звон шпор и мечей. И увеличивавшееся с каждым днем отвращение в конце концов перерастало в беспорядки и бесчинства.

Приведем лишь один случай: офицеры 30-го батальона довели приверженность Республике до апофеоза иконоборчества. Средь бела дня они пытались молотком разбить установленный на воротах старой таможни щит с изображением имперского герба. Имея перед собой такой пример, солдаты развлекали себя нападениями и мелкими стычками.

Патриотическая страсть в таком извращенном виде доходила до безумия. Наконец, печать и молодежь севера[273] стали протестовать, и повсеместно заговорило готовое взорваться общественное недовольство, более красноречивое, чем воззвания, делавшиеся доселе.