Они спокойно шли уверенным строевым шагом.

Длинную бригаду окружал гул тысяч негромких голосов, время от времени взрываясь веселым смехом. В этом удивительном ликовании при приближении к врагу проявлялось главенствующее свойство наших солдат. Мужчинами всех цветов кожи, что являют собою амальгаму различных рас, при наступлении опасности и при наплыве сильнейших эмоций как будто бы полностью овладевают, согласно некоему закону коллективной психологии, воинственные инстинкты, дикарская беспечность, неразумение опасности, забвение собственной жизни и фаталистическая тяга к смерти.

Они идут в бой как на какой-то буйный праздник. Оставаясь невыносимыми в мирное время, которое их размягчает и делает вялыми и расслабленными; ничем не выделяясь на улицах, по которым они ходят без выправки и молодцеватости, сутулясь под весом винтовки, на войне они проходят лучшую школу, а враг им – лучший учитель, он в считаные дни преображает их, дисциплинирует, укрепляет, придавая им за короткое время – через изнурительные упражнения в маршах и в сражениях – то, чего у них никогда не было в праздных столицах: величавую осанку, верность шага, точность стрельбы, стремительность атак. Они не сдаются перед испытаниями. Никто не сравнится с ними в шагании день за днем по самым суровым дорогам. Каким бы тяжелым ни было их положение, ни слова упрека не вырвется из их уст; и нет равных им в том, как они переносят голод, долгие дни «ветерком заедая», согласно выражению из их красочного лексикона. После самых страшных опасностей исхудалые смельчаки смеются над испытаниями и шутят над невзгодами.

Конечно, никто не способен так завязать бой и выйти из него, как пруссак с закрепленным на сапоге подометром: наш солдат буйный, дерзкий, отчаянный, это ужасный и героический мальчишка, что посылает в сторону врага вслед за пулей и штыком насмешливое, острое словцо. Поэтому он плохо подходит для развертывания действий в огромных многолюдных соединениях, как в классических кампаниях. Правильный строй связывает его по рукам и ногам. Механизм сложных маневров приводит его в ступор. Необходимость сражаться согласно ритму горна для него мучительна; он по доброй воле подчиняется долгу стратегических перестроений и невозмутимо отправляется на самые сложные участки, но в тот момент, когда враг подходит к нему на расстояние сабельного клинка, наш солдат хочет воевать по-своему. Тогда он сражается без злобы и ненависти, но стремительно, беспечно, резвясь под штыками и пулями, безумно рискуя, бравируя своей храбростью. При этом, однако, он не спускает глаз со своих военачальников, как будто те одни питают его энергию. Так что малейшее колебание тех немедленно гасит все его дерзновения, и он тут же впадает в безвыходное подавленное состояние.

Но в тот момент всё прочило экспедиционному корпусу победу. С таким командиром никакие невзгоды не страшны. И солдаты устремлялись вперед, нетерпеливо ожидая встречи с противником, что всё не давался в руки. Они упрямо делили шкуру неубитого медведя. Заранее предвкушали подвиги и то, что потом приведет доверчивых и скромных слушателей в потрясение; смешные и страшные одновременно сцены, которые произойдут там, в чудовищной деревне, когда они расчистят ее выстрелами. Строили необычайные планы, несбыточные прожекты, все из которых начинались одною и тою же наивною формулой: «Когда я вернусь, то…»

Время от времени кто-то озвучивал нечто совсем уж из ряда вон выходящее, и тогда по колонне проносилась волна едва сдерживаемого смеха…

Кроме того, их приветствовало блистательное утро. Над землей раскинулся прекрасный купол неба сертанов – многоцветный, с нежными переливами от синего зенита к пурпурной ряби на востоке.

К тому же противник освободил перед ними дорогу, побрезговав наиболее удобными возможностями пуститься солдатам наперерез, так что они боялись лишь одного – найти логово мятежников пустым.

Их страшило это возможное разочарование; превращение кампании в полную тягот военную прогулку; бесславное возвращение без единого потраченного патрона.