Мы начали получать от тебя мейлы, папа. Извини, но… они никакие, твои мейлы. Можно подумать, ты целыми днями прогуливаешься по boardwalk[3] военной базы в Кандагаре, а по вечерам смотришь видео и пьешь безалкогольное пиво. Ты спишь в большой палатке-дортуаре, твое личное пространство четыре на два метра отделено от остальных пластиковым тентом. Послушать тебя – ты живешь в летнем лагере! Тебе, верно, все нравится, правда же? Бегаешь трусцой вокруг палаток, делаешь по сто отжиманий в день. Ты же любишь экстремальный спорт.

Впрочем, мои мейлы тоже никакие. Я рассказываю тебе, что наконец встретилась с подругами, что в классе мы повторяем тупые грамматические правила. И что сегодня после уроков мы собрались у Одиль, самой безбашенной в классе, чтобы вместе позаниматься. А когда закончили с уроками, потрепались о том о сем, о красивых старшеклассниках, о ядовито-розовой помаде географички…

Я не пишу тебе, что меня начинает доставать в сотый раз объяснять им окончания неправильных глаголов, что шутки Одиль уже не кажутся мне такими смешными, как раньше, и что, пока девчонки болтают, я только неопределенно улыбаюсь. Мне так не терпелось с ними увидеться, а теперь в обед я предпочитаю уединяться в библиотеке. С начала учебного года я чувствую себя так далеко от всех, как будто после твоего отъезда живу на далекой планете, где я единственная выжившая. Это планета Одиночество.

Понимаешь, ни у одной девочки в классе отец не уехал с миротворческой миссией в воюющую страну. У всех отцы или отчимы приходят каждый вечер ужинать, и они цапаются с ними или нежно упрашивают отпустить погулять и дать немного карманных денег. Правда, у некоторых моих одноклассниц вообще нет отцов. Но в любом случае ни одна из них не боится смотреть шестичасовые новости.

Уверена, Люка написал тебе, что они с его другом Симоном вернулись к своему излюбленному ритуалу – возвращаться из школы вместе, делая тысячу крюков. Помнишь, они начали эту игру еще в первом классе, когда носили смешные шапочки с помпонами, как у гномов. А еще я уверена, что Люка не написал тебе о своих ночных кошмарах. Мне, правда, он тоже ничего не рассказывает. Но я слышала, как он стонал однажды ночью, когда лежала в темноте с широко открытыми глазами. Нет, я не пошла к нему в комнату.

В Гугле, набирая «вооруженные силы канады афганистан», я нахожу интересные вещи. Например, список солдат, убитых с начала войны, с грустной музыкой и фотками. Список с каждым месяцем все длиннее. Я боюсь однажды найти в нем фотографию папы. Мне больше нравятся видео дозорных, но я боюсь шальных пуль и элитных снайперов. Я все равно смотрю их, потому что надеюсь увидеть папу. Никогда ведь не знаешь, может быть, его тоже засняли, и однажды вечером он появится на экране в моей комнате – большой, сильный, в шлеме и все такое – и улыбнется уголком рта мне одному.

Сегодня в час ужина Карина выползла из своей комнаты, достала из морозилки пиццу и сунула ее в духовку. Как и во все вечера после твоего отъезда, она включила телевизор, чтобы посмотреть новости. Мы уселись на диван с кусками пиццы в руках, Матильда на коленях у Карины. Между дорожной аварией и прогнозом погоды мы увидели солдат, они садились в самолет, который летел в Kандагар. Журналист объяснял, что теперь уехали все солдаты с твоей военной базы. Это были последние. Миссия обещала быть опаснее, чем когда-либо, стычек с повстанцами становилось все больше. Один министр заявил: «Война – это мир».

– Идиот, – пробормотала Карина и направилась в кухонный уголок, пристроив Матильду на бедро.

Она была спокойна и почти улыбалась, когда повернулась к нам.

– Хотите десерт, дети?

– После фильма, – ответил Люка. – Ты посмотришь с нами, мам?

– Сейчас приду.

В кои-то веки мы посмотрели все вместе дурацкий фильм с инопланетянами и спецэффектами. Люка улыбался. Матильда уснула. Змейка у меня внутри – тоже.

Мы с Симоном пересекали школьный двор. Мы шли домой. Уже выходя на улицу, мы увидели парня, который лупил по прутьям ограды своим рюкзаком. Он держал его за лямки, замахивался и бил изо всех сил, снова и снова: блям, блям, блям.

Это был Дани, школьный хулиган. Его уже исключали на неделю за то, что он побил кулаками и ногами мальчика младше его. Симон побежал, торопясь унести ноги от монстра. А я, сам не знаю почему, подошел к Дани и между двумя блямами выпалил:

– Зачем ты это делаешь?

Он посмотрел на меня глазами питбуля:

– Исчезни!

Я попятился. Симон был уже далеко. Я побежал за ним.

Вчера утром мы поговорили с тобой по компьютеру Карины через веб-камеру. Мы все собрались и жались друг к другу, чтобы ты мог нас видеть. Я не узнавала твой голос и плохо различала твое лицо сквозь помехи на экране. Ты смахивал на какого-то призрака, папа, да и мы, наверно тоже. Если бы ты был астронавтом в космическом корабле, картинка и то была бы четче. Но вот ты улыбнулся, немного замедленно, и я тебя узнала. Ты предупредил нас, что не сможешь писать несколько дней, ты покидаешь базу и связи не будет. Разумеется, ты не сказал, куда отправляешься, этого мы никогда не узнаем, но я догадываюсь, что путь твой лежит по заминированным дорогам, которых боятся все солдаты.

Под конец Люка тихо сказал: «Не забудь пуленепробиваемый жилет и шлем, папа. Не забудь остаться живым».

Сейчас, перед тем как уйти в школу, я пришел к Матильде с фотоаппаратом. Матильда хныкала, у нее наверняка режется новый зуб, а я гримасничал, чтобы ее рассмешить. Сквозь слезы она на секунду улыбнулась мне. Я видел все ее новенькие зубы, а в блестящих от слез глазах сверкали искорки. Щелк! Я сразу послал фотографию на папин электронный адрес.

Мы продолжаем. Мы шлем тебе мейлы, полные умолчаний. Делаем вид, будто всё как раньше. Но змейка-боль, свернувшаяся где-то в районе солнечного сплетения, напоминает мне, что это неправда. Я решила звать тебя по имени, «папа» – это слишком близко. Папа – это больше не ты. Натан – так лучше.

Твой драгоценный сын меня раздражает. Он вбил себе в голову снимать Матильду каждый день, крупным планом и посылать тебе, чтобы ты видел, как она меняется. В остальное время он живет в своем компьютере. Карина вернулась на работу, отпуск по беременности и родам у нее закончился. Матильда теперь ходит в ясли три дня в неделю, а забираю ее я, после школы. Мне нравится заниматься сестренкой. Она такая красивая, вся кругленькая и теплая. Когда я закончу учиться и у меня будет парень, я нарожаю кучу детей. Сделаю тебя дедушкой.

Между прочим, сегодня утром я шла в школу, и вдруг кто-то слегка хлопнул меня по плечу. Не агрессивно, просто легкое прикосновение, будто щенок хочет, чтобы с ним поиграли. И глаза у него были собачьи, коричневые и мокрые. Его зовут Джейми, он в пятом классе, ты вел у него физкультуру в прошлом году. Он хотел узнать, как у тебя дела. Я сказала, что все хорошо. Он добавил: «Твой отец был хорошим учителем».

Странные дела творятся со временем после отъезда папы. Время почти не движется. Мы живем как бы в замедленном темпе – все, кроме Матильды, которая только что отпраздновала свой первый день рождения, она растет, и у нее режутся зубки. Она ходит в ясли, где играет с другими малышами, вставляет деревянный четырехугольник в четырехугольную дырку, собирает пазлы для маленьких типа жирафа или коалы.

Я попросил Лоранс измерить меня, прижался спиной к косяку у входной двери, где мы отмечаем рост. Я хотел, чтобы она нарисовала черточку карандашом, если моя голова стала выше последней отметки. Но Лоранс сказала, что я не вырос. Вид у нее при этом был ужасно глупый. Может, я снова начну расти, только когда вернется папа? Или вообще никогда не буду расти. Тоже может быть.

Этой Лоранс больше нечего делать – только доводить меня! Уж лучше пусть закрывается в своей комнате, повесив на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Мама – самый неподвижный человек в доме.

Люка уговорил нас с Кариной собрать тебе посылку, как это делают все семьи военных. На карманные деньги я купила белую футболку и написала на ней перманентным маркером: «Матильда Люка Лоранс». Я присыпала дно коробки тальком для младенцев. Брат положил фото Матильды, где она улыбается щербатой улыбкой, и свой медвежий зуб-талисман. Я добавила несколько плиток твоего любимого темного шоколада, журнал об охоте и рыбалке, банку корнишонов с анисом, завернутую в пузырчатую пленку, и футболку. Карина дополнила все тремя парами носков и диском с музыкой кантри. В понедельник она отнесет посылку на почту. Когда ты вернешься на базу, она будет тебя ждать.

По дороге из школы я спросил Симона, не хочет ли он прогуляться в мой секретный парк. Он ответил, что да, только ненадолго. Его мама не любит, чтобы он болтался после уроков. Мы прошли немного по бульвару Сен-Жан, потом спустились по узкой пологой улочке. Там, за последним домом начинается парк, который спускается еще ниже, до самого края утеса, отделяющего верхний город от нижнего. Сюда я ходил кататься с горки с папой, когда был поменьше. Мы поднимались на самый верх холма, к кленам. Я садился впереди, между его ног, он держал меня, и мне не было страшно. Вопя как сумасшедшие, мы съезжали, подскакивая на снегу, и папа тормозил ногами у самой ограды на краю утеса. Летом на холме растет трава. Сейчас земля покрыта красными хрусткими листьями. Я сказал Симону:

– Я хочу показать тебе новую игру.

– Какую?

– Поднимаемся на вершину и по сигналу понарошку боремся. Пытаемся друг друга свалить. Кто первым упадет, катится до низа. Если укатишься далеко, не страшно, ограда остановит.

– Ок, – сказал мой друг, который всегда делает то же, что и я. – Начнем?

В обед мы с Одиль ели в буфете сэндвичи, и вдруг моя змейка проснулась в груди.

– От папы нет писем, – сказала я подруге. – Я даже не знаю, получил ли он нашу посылку. Там очень опасно. А моя мама, она…

Одиль резко перебила меня. Ей, видите ли, срочно понадобилось бежать в спортзал на занятия по волейболу. Чушь. Она меня просто бросила. Я проглотила подступившие слезы.

Потом у шкафчиков, когда Одиль подошла ко мне с этой своей медовой улыбочкой, чтобы я дала ей списать задание по математике, меня прорвало.

– Ты мне подруга или я нужна только потому, что ты никогда ничего не учишь?

– Все, что ты можешь, – это работать как одержимая и получать лучшие оценки в школе. Тебе так трудно помочь нам, не таким умным, как ты?

Я хлопнула дверцей шкафчика. Она тоже.

Мы с Симоном приходим в парк почти каждый день после уроков. Бросаем рюкзаки под клены и начинаем. Хватаем друг друга за плечи и пытаемся свалить с ног. Силы у нас равные, и иногда мы оба с хохотом катимся до самого низа. Сегодня я сделал обманное движение и подставил Симону подножку. А он никогда не толкает меня слишком сильно.

Когда я пришел домой, одежда у меня была вся грязная, и Лоранс, которая уже вернулась с Матильдой, стала ворчать. Она велела мне переодеться и сунула мои одежки в стиральную машину, поставила программу extra heavy dirty[4] и высыпала туда полкоробки порошка. Пена расползется по всему дому. Мама – та хотя бы оставляет меня в покое.

Ты знал, что здесь, в этом доме, мы большую часть времени живем порознь? Да, каждый в своей ячейке, кроме Матильды, которая путешествует между своей комнатой, моей и Карининой. Я сейчас с трудом пыталась закончить упражнения по грамматике. Куда подевалась та зубрилка и перфекционистка, о которой говорила Одиль? Загадка. Во всяком случае, я таращилась на листок с упражнениями, как будто вопросы были написаны по-китайски, и тут услышала шум в комнате брата. Это повторяется уже несколько вечеров подряд. Я решила пойти посмотреть.

Постучала – нет ответа. Я рискнула тихонько приоткрыть дверь.

Он сидел ко мне спиной, уставившись в экран компьютера. Звук стоял на максимуме. Я не видела, что он смотрит, но слышала вопли: ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! НАДДАЙ! ВПЕРЕД!

И очередь коротких сухих щелчков: так-так-так-так.

Я вошла.

На экране солдаты в шлемах, в наушниках, с микрофонами притаились за невысокой стеной. Они встают, стреляют и снова прячутся. Опять встают, стреляют, прячутся. Они все одинаковые в форме и боевом снаряжении.

Командир рявкает, они бегут, пригнувшись, вдоль каменной стены. Опять слышно, как пули отскакивают от скалы цвета мела. В правом углу скрюченное дерево. Жуткая картинка.

ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! НАДДАЙ! ВПЕРЕД!

Я попятилась, закрыла дверь. Вернулась к себе в комнату.

Вот, значит, чем занимается Люка вечерами, Натан. Ищет тебя на ютьюбе.

– Я первый, – сказал я Симону и легонько его толкнул.

Он тоже толкнул меня, а я дал ему тычка. Он попытался ухватить меня за свитер, но споткнулся, потерял равновесие и скатился вниз. Я побежал следом, тоже споткнулся, и мы оказались внизу почти одновременно. Симон лежал с закрытыми глазами, притворяясь мертвым. Я раскинулся на спине рядом с ним.

– Я люблю драться посильнее, – сказал я.

– А я нет. Я больше не хочу играть с тобой в парке, Люка.

Сегодня утром, очень рано, ты позвонил с далекого поста. Мы поговорили с тобой по очереди, было почти ничего не слышно сквозь треск и свист, но больше всех ты говорил с Кариной. Она отвечала «да, нет» и слушала тебя. А потом повесила трубку, не добавив ни единого успокаивающего слова типа «береги себя», «я думаю о тебе», «вижу тебя во сне».

Натан, твоей жене, нашей маме, плохо. Может, ты вернешься, чтобы позаботиться о ней? Пожалуйста! Она худеет, бледнеет, под глазами круги. Конечно, она наполняет холодильник, когда он пуст, стирает охапки белья, пылесосит, купает Матильду и ходит на работу. Но ее взгляд скользит по нам равнодушно. Не думай, что это само рассосется. Я не знаю, что делать с такой матерью. Нами всегда занимался ты. А потом просто взял и уехал, бросил нас, не спросив нашего мнения, а ведь мы твои дети.

На ютьюбе я вижу сержанта, похожего на папу, с вооруженными солдатами. Они патрулируют каменную деревню. Переходят из проулка в проулок, осматривают каждый уголок. Сидя у дверей, бородатые мужчины и молодые парни смотрят на них как на инопланетян. Окна закрыты, женщин и девочек не видно.

Заводчик оставил сообщение на нашем автоответчике, попросил прийти за щенком, о котором мы совершенно забыли. Сегодня суббота, и Карина повела нас в питомник. Наш щенок больше непохож на комок шерсти, прильнувший к соскам матери. Он стал молодым псом, мускулистым и живым.

Хорошая новость – заводчик сумел надеть ему ошейник и пристегнуть поводок. Он познакомил его с Люкой и дал несколько советов по дрессировке. Крепко держать поводок, приучить собаку идти рядом, не обгоняя, отучать от дурных привычек по мере их появления, выгуливать два часа в день и т. д. Пес сразу признал Люку, лизал ему руку и смотрел влажными глазами, а хвост мотался, как обезумевший метроном. Люка попятился и протянул мне поводок. Матильда была счастлива познакомиться с живой игрушкой.

Плохая новость – пес заскулил, как только мы сели в пикап. Скулеж перешел в визг, потом в вой. А когда мы приехали домой и я открыла дверь пикапа, пес выскочил и помчался по улице. Автомобиль едва успел затормозить, встречный велосипедист упал, я бросилась за псом и поймала его только через два квартала. Я вернулась, прижимая к себе этого зверя-самоубийцу, который дергался и скулил. Люка уже вошел в дом.

Этот пес – полный псих. Карина злится и грозит вернуть его в питомник, если ее сын не будет им заниматься. А он все-таки придумал ему имя. Знаешь, как он его назвал? Зверюга!

В ожидании развития событий Зверюга спит в моей комнате, совершенно обессиленный.

Теперь я хожу после уроков в парк один. Я придумал новую игру. Сначала я кладу свой рюкзак под клены и встаю в позу. С криком сбегаю по склону так быстро, как только могу, все быстрее, спотыкаюсь, падаю и качусь до самого низа. Некоторое время лежу с закрытыми глазами. Мне даже не больно. Симон просто маменькин сынок. Потом я иду домой, отталкиваю Зверюгу, который кусает меня за ноги, фотографирую Матильду, включаю компьютер и захожу в интернет.

Я шла из школы, когда Джейми заметил меня с другой стороны улицы и перебежал через дорогу, чтобы пойти вместе. Он живет недалеко, но все-таки не рядом, он сделал крюк, чтобы проводить меня до дома. Натан, ты его помнишь? Он высокий и худой, совсем непохож на тебя, неспортивный, слишком тощий. Я не понимаю, что ему надо, но, кажется, он восхищается тобой. Он хочет знать тысячу вещей о тебе: в каком ты чине, так ли опасна твоя миссия, как говорят, и сколько человек у тебя в подчинении. Я сказала ему, что ты сержант, несешь ответственность за десять человек, а об остальном молчишь как рыба из соображений безопасности.

– Почему он не офицер? – спросил Джейми под конец. – Ведь мог бы, правда?

– Не знаю.

– Может, он хочет быть как можно ближе к своим людям. Это на него похоже.

Джейми считает тебя героем, я никогда не думала о тебе так. Но он, кажется, хорошо тебя знает, и, по-моему, эта далекая война сближает нас с ним. А в школе после ссоры с Одиль дела все хуже. Подруги избегают меня. Одиль, наверное, сказала всем, что я больше не хочу помогать им с уроками. Все-таки на чем, интересно, строится дружба? Если я смеюсь не так громко, как раньше, и даже вообще не смеюсь, если у меня есть тайные мысли, которыми я не делюсь, значит, я стала чужой? Изгоем?

Джейми еще спросил, что я думаю о тамошних повстанцах. Я пожала плечами. Я мало что понимаю в этой войне, знаю только, что это их страна и ее оккупируют иностранные войска. Может быть, мне бы тоже не понравилось, если бы вооруженные чужаки патрулировали улицы в моем квартале. Хотя единственное, что меня по-настоящему тревожит, Натан, – это заминированные дороги, по которым ездят колонны твоей армии. Они похожи на длинных пыльных гусениц, эти бронемашины с колышущимися на ветру антеннами. Я видела по телевизору.

Однажды в ожидании новостей я держала Матильду на коленях. Она энергично жевала пластмассовое кольцо – это предвестье нового зуба. Зверюга лежал у моих ног и грыз старый зеленый теннисный мяч, Люка как ни в чем не бывало прижимался ко мне сбоку. Карина готовила ужин.

Шла реклама. А потом вдруг на экране замелькали нечеткие картинки: зеленовато-серые бойцы, прыгающие с парашютом, раненые и напуганные люди, развалины домов, свист падающих бомб и вращение лопастей вертолета.

– Как будто видеоигра, – шепнул мне Люка.

– Это реклама вооруженных сил для вербовки, – ответила я. – Не хватает солдат, чтобы сражаться там.

– Выключите это! – крикнула Карина.

Мои родители всегда напускали туману насчет моего имени. Люка – славянское имя, югославское, боснийское, хорватское или сербское, поди разбери. Папа был там давно, с миротворческой миссией в Боснии. Задолго до моего рождения.

Говорят, ни одного младенца отец столько не качал на руках. Это объясняет, почему моя старшая сестра меня не выносит. Однажды я спрошу у папы, почему, собственно, он назвал меня не Люк, а Люка.

Я столько смотрю новостей по телевизору, что новые вопросы крутятся у меня в голове, Натан. И их все больше. Это не те глупости, которыми два месяца назад доставал тебя Люка. Он, кстати, дико меня раздражает. Каждый день приходит из школы грязный, будто катался по мокрой земле. Сегодня на щеке у него алела царапина длиной в три сантиметра. А Карина даже не заметила.

Я не знаю, кому задать мои вопросы. Например, когда ты входишь в деревню, где полно стариков, женщин и детей, с твоими вооруженными до зубов людьми и запасными обоймами, как ты себя чувствуешь? Здесь, в нашей стране, никто не обязан идти на войну. Так почему же на нее пошел ты? Почему вы с Кариной родили последнего ребенка и сразу после этого ты исчез?

Неужели ты любишь адреналин больше, чем своих детей?

Я открываю ноут, захожу на ютьюб и слушаю, как визжат пули и рявкают сержанты. Я смотрю, как идут солдаты со снаряжением на спине или едут в бронемашинах, отпуская ужасно глупые шутки, чтобы обмануть страх. Время от времени – но этого никогда не показывают на ютьюбе – один из этих парней взрывается. И остальные собирают ошметки, чтобы послать его семье. Когда родные получают ошметки, то заявляют, что их сын-муж-брат был храбрым и любил свое ремесло солдата и они очень гордятся им.

В ярком полуденном свете несколько бронемашин ждут с включенными моторами. Линялые шатры кочевников раскинуты за пределами деревни. Натан и его вооруженные солдаты осматривают окрестности. На заднем плане крутые горы.

Трое выходят из одного шатра, приближаются к бронемашинам. Первая, женщина-солдат с нашитым на рукав красным крестом, делает знак братьям по оружию, что все в порядке. Двое других, в тюрбанах, направляются прямо к Натану. Тот, который старше, достает из кармана что-то тусклое, очень грязное, и протягивает ему. Второй переводит слова старика. «Вы спасли мою внучку. Возьмите. Это принадлежало моей жене, а до нее – ее матери и матери ее матери».

Натан качает головой и просит переводчика перевести. «У нас были эти антибиотики. Мы рады, что ребенку лучше. Это принадлежит вашей жене, верните ей». Дед настаивает, переводчик переводит еще раз: «Вся его семья мертва. У него осталась только внучка. Он непременно хочет, чтобы вы отдали этот подарок вашей жене».

Мало того, что я забираю Матильду из яслей три раза в неделю, я еще и выгуливаю Зверюгу утром и вечером, иначе он носится по квартире, катается на спине, вскакивает и снова носится, пока не обессилеет. Иногда он стаскивает все Матильдины игрушки в середину гостиной и бегает вокруг. Думаю, этот пес принимает их за разбежавшихся овец.

Сегодня вечером Карина вернулась позже обычного. Я приготовила макароны с томатным соусом, пока Люка кормил Матильду, а Зверюга бегал с дырявым носком в зубах. Мы сидели перед телевизором с мисками, пахнувшими расплавленным сыром, нам было хорошо, лучше, чем когда с нами Карина.

Из новостей мы узнали, что повстанцы, самые безбашенные экстремисты, которые варганят самодельные бомбы, опять сожгли ночью школу для девочек. На экране показали дымящиеся развалины. Их предводитель объявил, что если его люди увидят девочек по дороге в школу, они их убьют. Он добавил, что убьют и тех, кто учит девочек.

– Это правда? – спросил Люка и даже перестал есть. – Экстремисты убивают девочек, которые ходят в школу? Зачем?

– Думают, что если они научатся читать и писать, то станут думать самостоятельно. Когда они вырастут, наверное, откажутся носить паранджу. Или выходить замуж в двенадцать лет за незнакомца.

– Они станут как ты, первыми в классе?

– Возможно, Люка. Во всяком случае, я думаю, они станут свободными. Может быть, она пугает этих людей – свобода девочек.

Дани врезал несколько раз рюкзаком по школьной ограде, потом вышел на улицу, а я следовал за ним на расстоянии. Со спины у него был грустный вид, и мне это показалось странным. Я не знал, что питбуль может быть грустным. Это придало мне смелости, и я продолжал идти за ним, подходя все ближе. Он ведь ненамного больше меня. Просто всегда выглядит настороже, как дикий зверь, занятый выживанием.

Я догнал его у первого светофора. Остановился рядом, глубоко вдохнул и сказал:

– Хочешь подраться со мной?

– Ты слишком маленький. И вообще трус.

– Тогда мы можем подраться понарошку. Поиграть в войну. Мой отец…

– Что – твой отец?

– Он уехал в Афганистан. Он дозорный.

– А мой в тюрьме.

Мы в очередной раз все вчетвером смотрели телевизор, когда обрушилась новость. У диктора был серьезный и грустный голос.

Машина твоего полка взорвалась на пыльной дороге между базой и отдаленным форпостом. Это был отряд снабжения. Головной бронеавтомобиль. Самодельная бомба. Люди в машине все погибли, их тела сгорели, только шлемы остались целы.

Люка встал, прямой как стальной прут, сжав кулаки. Карина хихикнула, белая как мел, руки свисали по обе стороны тела. Матильда у меня на руках заплакала, сама не зная почему.

Имен не назвали.

– Мы бы уже знали, – с трудом проговорила Карина. – Журналистам не сообщают, не предупредив близких.

– Но они не назвали имен! – крикнул Люка. – Это может быть папа!

– Успокойся! Это не он! Это невозможно!

Карина взяла Матильду и убежала в свою комнату. Люка, все еще стоя, не переставал дрожать, сжатые кулаки побелели. Я повернулась к нему.

– Она права, в таких случаях офицер в сопровождении священника приходит домой. И семья сразу догадывается, что произошло. Они говорят тихими скорбными голосами. Жене становится плохо. Священник держит ее за руку и говорит о Боге… Ты же видишь, к нам в дверь никто не стучит.

Люка сел рядом со мной. Мы больше не разговаривали. Через некоторое время разошлись по своим комнатам. Я никак не могла сосредоточиться на задании по математике. Уснуть тоже не получалось.

Была уже глубокая ночь, когда Люка закричал. Я вскочила, побежала к нему в комнату. Он сидел в кровати, тараща глаза.

– Люка? Что с тобой?

– Мне приснился сон.

– Расскажи.

– Нет.

– Будешь дальше спать?

– Нет.

– Хочешь, почитаю тебе сказку?

– Да.

Я взяла наугад книгу с нижней полки. Это оказался твой любимый «Синий пес».

– Подвинься, – сказала я брату и юркнула к нему под одеяло.

Там было мокро.

– Ты очень испугался во сне. Вставай, сменим тебе простыни.

Он расплакался, твой большой малыш. Сквозь слезы он бормотал:

– Я хочу, чтобы время пошло вспять, чтобы самолет, который увез папу, приземлился хвостом вперед, чтобы автобус с солдатами ехал задом до военной базы. Я хочу, чтобы я, ты, Матильда, мама и он обнялись и стали гроздью, как люди, которые любят друг друга, и так бы и стояли, всегда.

Я не ответила брату, что в тот день, когда ты уезжал, мы не были гроздью. Я сменила простыни. Зверюга забрался к нам на кровать и положил голову Люке на живот, тот не противился. Я прочла историю про большую собаку-защитника до последней страницы, до последней фразы: «Я навсегда останусь с тобой».

Рано утром зазвонил телефон, я побежала, Люка следом. Карина все еще пряталась в своей комнате, и трубку подняла я. Мне было так страшно, Натан, ты не представляешь. Твой голос сквозь треск кричал: «Со мной все хорошо! Слышите? Со мной все хорошо!»

Я передала трубку Люке: «Меня не было в этой машине! Не беспокойтесь!»

Потом мы уснули как убитые и опоздали в школу.

Я помню, как в прошлом году папа и мама с малышкой приехали из больницы, мы все собрались в гостиной, и папа представил нам нашу сестренку Матильду. Мама улыбалась, усталая и счастливая одновременно. Она была красивая.

Потом Лоранс осторожно взяла Матильду, и я подошел ближе. Малышка поймала мой палец и сжала очень крепко, глядя мне прямо в глаза. Мое сердце растаяло, как шоколадка. Мы были тогда настоящей семьей, собравшейся вокруг нашего сокровища.

Натан, с тех пор как мы за тебя испугались, мне так хочется видеть тебя возвращающимся с пробежки каждое утро. Я скучаю по нашим зимним походам на лыжах по самым трудным и длинным тропам. Потом мы ходили есть хот-доги с жареной картошкой, Карине мы никогда не говорили про этот junkfood[5], это был наш секрет, и мы с Люкой засыпали в машине на обратном пути в город, с полными желудками и красными щеками.

Еще я вспоминаю – в последние пасхальные каникулы, помнишь? – как взобралась с тобой на ту металлическую башню. Наверху, на узенькой платформе, ты спросил меня, не передумала ли я прыгнуть на резинке. Я уже сама не знала, хочу ли. Тогда ты пристегнул мне ремни и ждал. Я вся дрожала и не могла посмотреть вниз. В конце концов, умирая от страха, я кивнула – мол, да – и нырнула вниз головой в пустоту, потому что знала, что никогда-никогда ты меня не бросишь, и я летела в воздухе до конца резинки, и отскакивала снова и снова, и была счастлива, и умирала от страха, всё вместе.

* * *

На прошлой неделе ночью Лоранс стала настоящей старшей сестрой. Но ненадолго. Через два дня она кричала на меня как обычно и все по тем же причинам: джинсы грязные, на коленке дыра, и я не занимаюсь Зверюгой. Но я знаю, что она никогда в письмах папе не пожалуется на меня. Мы не хотим, чтобы он за нас беспокоился. Он не должен ни на что отвлекаться.

Джейми иногда ждет меня у школы, а сегодня он пошел со мной до яслей. Я познакомила его с Матильдой, и она проворковала ему свое «да-да-да-да». Может, все высокие парни для нее папы – что скажешь, Натан? Он нашел ее красивой, нашу Матильду, и предложил понести мою сумку, пока я занимаюсь коляской.

Мы спускались по склону к дому, когда я спросила:

– У тебя есть младший брат?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что у меня есть и… ничего, проехали.

– У меня есть старший брат. Джонатан. Ему семнадцать лет, почти восемнадцать, и он мечтает пойти в вооруженные силы.

– Он спятил, твой брат?

– Нет. Он не хочет больше ходить в школу. Говорит, что ничему не учится. Он типа гиперактивный.

– Поэтому ты задавал мне все эти вопросы про моего отца, про армию?

– В общем, да…

– Я бы хотела познакомиться с Джонатаном.

Дани согласился поиграть со мной в войну на холме, и мы ходим туда каждый вечер после уроков. Я то выигрываю, то проигрываю, мне это нравится. Когда папа уехал, я ничего не знал о таких играх. Я был почти младенцем, прятался за его спиной. Я быстро изменился, почти так же быстро, как Матильда. Я люблю выигрывать и убивать врага понарошку из винтовки. Я чувствую себя сильным и непобедимым. Проигрывать я тоже люблю, сам не знаю почему. Когда Дани меня убивает, я падаю, и скатываюсь с холма, и лежу с пулями в животе, и это как будто мой папа там, далеко, всех убивает. А когда я убит, я закрываю глаза и не двигаюсь. Отдыхаю.

Мы получили посылку от тебя, Натан. Наверное, наши посылки встретились где-то над Атлантикой. Твоя картонная коробка была потрепанной, а изнутри поднимался странный запах. Люка сунул в нее голову и принюхался. «Пахнет Афганистаном», – сказал он совершенно серьезно. И в самом деле, твоя посылка пахла пылью, пряностями и грязным бельем. Там и сям забились песчинки.

Сверху ты положил кашемировую шаль, красную с золотом, для Карины, которая ее даже не развернула, и фуражку твоего полка с вышитым спереди бобром для Люки. Внизу четыре маленьких шерстяных коврика в темно-красных тонах, по одному для каждого из нас. А на самом дне сверток с моим именем, написанным квадратными буквами.

Мне не хотелось разворачивать его при всех. Я закрылась в своей комнате и разорвала бумагу.

Какой странный подарок ты мне сделал.

Ожерелье тяжело весит в моей руке. Оно старое, потускневшее, из продырявленных шариков и серых металлических листочков, скрюченных и приваренных к бусинам. Все это нанизано на вощеную нитку, такую грязную, будто какая-то женщина носила его сто лет и жир с ее шеи пропитал шнурок. Кто же его носил? Откуда оно? Я не знаю, что думать об этом ожерелье, Натан. Оно некрасивое. Я положила его на комод.

Мы с Дани, хоть и не дружим, играем в эту игру каждый день после уроков. Когда я падаю, сраженный пулей или неважно чем, когда я падаю, а противник торжествует и топчет меня, я лежу без движения. Я умираю и счастлив, потому что представляю себе, как моя ненавистная сестра горюет, и плачет, и жалеет обо мне, но слишком поздно сказать, что она меня любит. Я ведь умираю не взаправду, и это классно, потому что я еще могу вернуться домой, сфотографировать Матильду, взять ее на руки и покачать на коленях. Или даже поиграть со Зверюгой.

Я направлялась к яслям, когда увидела издали Люку с новым другом, они быстро шли в противоположном направлении. Его приятель размахивал руками и постоянно озирался, смотрел то направо, то налево, как будто в любую минуту могли появиться враги. На Люке красовалась знаменитая фуражка с бобром, словно привинченная к голове, козырьком назад. Я думаю, он в ней спит каждую ночь. Они удалялись от нашего квартала. Не раздумывая, я пошла за ними, держась на расстоянии. Они свернули на улицу, параллельную нашей, потом вошли в парк – помнишь, Натан, тот, куда ты водил его кататься с горки? Я видела, как они скрылись между кленами.

Карина, наш домашний призрак, почти все время молчит. Но сегодня вечером, после новостей, ее прорвало прямо при нас, детях: «Армия учит молодых невежд выполнять приказы. Будь оно проклято, это тупое подчинение, от которого становятся идиотами!»

Люка пробурчал, что папа не идиот и хороший солдат, и ушел к своему компьютеру. А она продолжала поносить армию, эту машину для убийства. Хорошо еще, что мы не живем на базе. Если бы мы жили там, как Валери и ее дети, и если бы все знали, что мама думает об армии, то нам кидали бы камни в окна и кричали вслед ругательства на улице.

Я взяла Матильду на руки, а твоя жена, Натан, упорно продолжала говорить в пустоту надтреснутым голосом. Она обвиняла тебя в том, что ты таскал ее с одной военной базы на другую по всей стране, куда пошлют. Что эта кочевая жизнь – без настоящих друзей, без возможности где-нибудь пустить корни, в вечной тревоге – ее вымотала. Потом она вскочила и ушла в свою комнату. Знаешь, у нее теперь не только круги под глазами, но и складки у рта, это придает ей помятый вид. Вот бы она могла улыбаться хоть через день, я ведь не слишком много прошу, правда? И почему бы заодно не погладить по голове Люку, не поблагодарить меня за то, что я забочусь о младшей сестре?

Вообще, зачем она родила этого ребенка? Чтобы заставить тебя остаться с ней?

Хочешь знать правду, Натан? Чистую правду? Она тебя больше не любит.

А я не хочу жить с матерью, у которой всегда поджаты губы и глаза из базальта.

Я возвращался из школы с заходом на холм. Лоранс гуляла с собакой напротив дома, с пластиковым пакетом в руке. Зверюга увидел меня, натянул поводок, завилял хвостом. Лоранс рывком остановила его.

Она пересекла улицу, пес жался к ее ноге, поводок был так натянут, что едва не душил его.

– Ты мог бы, по крайней мере, заняться своей собакой! Все делаю я, все! Я оставила Матильду одну в кроватке, чтобы выгулять Зверюгу!

– Я играл с Симоном в опавших листьях, – сказал я.

– Да ладно. Уже и листьев-то нет. И ты больше не играешь с Симоном, я видела тебя с новым другом. У него, между прочим, подозрительный вид.

– Шпионка ты, и больше ничего, – ответил я. – Меня от тебя тошнит.

Бац! Молниеносная оплеуха обожгла мне щеку. Ну и плевать. Даже не больно.

Карина решила больше не смотреть новости.

– Я не хочу ничего больше обо всем этом знать, – сказала она, гремя кастрюлями. – Когда я вижу, как привозят на родину гроб, а офицеры стоят навытяжку рядом со скорбящей семьей, меня тянет блевать.

Мы с Люкой, несмотря на наши ссоры, по-прежнему встречаемся каждый вечер в шесть часов у телевизора. Не говоря ни слова, не касаясь друг друга, садимся рядом. Зверюга, который растет с феноменальной скоростью, ложится у наших ног. Вчера я видела репортаж о тамошних детях. Одни живут в развалинах, другие в палатках. Совсем маленькие девочки с всклокоченными волосами нянчат младенцев.

Сегодня вечером сказали, что один солдат из твоего полка погиб, опять эти самодельные бомбы и эти недостаточно бронированные бронемашины. Есть и потери среди гражданского населения: пожилой мужчина был убит по ошибке, ребенок подорвался на мине, машина взорвалась на рынке…

Знакомые дела, рутина. Мы не сразу узнаем, кто тот убитый солдат. Ты свяжешься с нами как можно скорее, чтобы сказать, что с тобой все хорошо. Беда в том, что мы не знаем когда, и змейка, свернувшаяся у меня внутри, занимает все больше места. Мы будем ждать твоего звонка. Ждать.

Папа позвонил, и я говорил с ним последним. Он спросил, как поживает Зверюга. «Хорошо», – ответил я. Он спросил, как у меня с Лоранс, я тоже ответил «хорошо». А в школе? Хорошо. С другом Симоном? Хорошо. Он поблагодарил меня за фотографии Матильды, сказал, что у него от них теплеет на сердце и он рад, что я такой добрый мальчик. Я положил трубку и не решился посмотреть на остальных. Мы просто компания врунов.

Джейми повел меня к себе домой после уроков. В отличие от своего брата, Джонатан здоровяк. Спортсмен, как ты, Натан. Как ты, занимался экстремальным спортом. Он хочет завербоваться в пехоту, самый опасный род войск. Как ты.

Ему я могла задать вопросы, которые задаю сама себе, одна в своей комнате, особенно ночью.

– Да, это правда, я ненавижу школу, – начал он. – Я не хочу поступать в колледж, тем более в университет. Но работать за минимальную зарплату тоже не хочу, чтобы оказаться безработным в середине года. В армии я хочу быть водителем бронемашины или, может, дозорным. Через год смогу стать капралом. Я буду хорошо зарабатывать, а если меня пошлют в горячую точку, будут еще и премии. Мне хочется посмотреть мир, пережить приключения, хочется гордиться собой. У меня полно энергии, я не знаю, что с ней делать.

– Ты мог бы стать боксером. Вышибалой в сомнительном баре.

– Терпеть не могу бить в морду. Мне больше нравится оружие.

– А подчиняться приказам тебе понравится?

– Это меня не смутит, если приказы будут правильные.

– Если тебе прикажут стрелять в повстанцев, ты это сделаешь?

– Чтобы защититься или защитить гражданское население – да.

– А если приказы неправильные?

– Не я же их отдавал! А во время военных действий обязательно подчиняться приказам, потому что стратегии руководства мы не знаем. Мы на передовой, все происходит быстро, надо доверять, иначе рискуешь своей жизнью и жизнями других солдат.

Хочешь знать, Натан? Этот тип говорит как марионетка. Он повторяет фразы, заученные в центре подготовки. Я все-таки спросила его:

– Ты видел по телевизору церемонию, когда вернули на родину тела солдат, убитых на прошлой неделе? Когда гробы, закутанные в знамена, выползали из брюха самолета, о чем ты подумал?

Он даже не смутился. Только еще приосанился.

– Что ребятам не повезло. Даже здесь можно погибнуть когда угодно – в автомобильной аварии, переходя улицу, катаясь на горных лыжах.

Он начал всерьез меня бесить, этот Джонатан. Я повысила голос:

– Вооруженным силам нужны молодые парни, такие, как ты, потому что им там не хватает бойцов, ты в курсе? Пушечное мясо – знаешь, что это такое? Тебя предупреждали, что рядовых погибает в бою в двадцать раз больше, чем офицеров? В интернете об этом полно информации!

Он засмеялся, этот дебил. Ничего из того, что он рассказал, не помогло мне понять, почему ты ушел. А ты был таким же, Натан, в восемнадцать лет, когда тебя завербовали? Таким же наивным?

Неужели Карина права?

Сегодня Лоранс крепко схватила меня за локоть и встряхнула. Она рявкнула:

– Занимайся своей собакой!

Я вырвался. Она стиснула мою руку еще крепче. Я прошипел:

– Пусти меня, не то…

Она отпустила. Чокнутая. Я хочу, чтобы ее не было, и мамы тоже, все равно она больше никого не любит. Я бы остался с Матильдой, и мы бы вместе ждали папу, и я сам водил бы ее в ясли вместо генерала-сестры или айсберга-матери, и папа вернулся бы, потому что ничего не выиграл в лото смерти, и мы втроем были бы идеальной семьей.

В школе я плаваю в тумане, мои оценки стремительно падают, а бывшие подруги живут в другой галактике, далеко от меня. Когда-то давно, в другой жизни, мне только и было дел, что смеяться с ними и блистать на экзаменах. Теперь моя жизнь похожа на дом, чьи стены потрескались и рушатся. А мы тем временем пишем тебе фантастические мейлы, пишем выдуманные истории. Будь ты хоть немного проницателен, не поверил бы ни единому слову, особенно про твоего сына и его двинутую собаку, которая никого не слушает и принимает наши носки за добычу.

И еще Джейми злит меня своим восхищением тобой, как будто ты бог или типа того. Вот и сегодня, по дороге из школы, он опять завел речь о тебе.

– Твой отец говорил: «Рискуйте, ребята. Выдайте всю свою энергию, сейчас же».

– Мой отец говорит невесть что.

– У него свои причины, Лоранс.

– Премия, братья по оружию, убежать от Карины – вот его причины! Он оставил меня совсем одну!

Я расплакалась, словно плотину прорвало, Джейми не знал, что сказать, чтобы успокоить меня. А когда он спросил, скоро ли ты приедешь в отпуск, я всхлипнула, что да, через две недели, но я, мол, не могу так долго ждать, и зарыдала еще пуще, цепляясь за него. Я, наверное, была похожа на тонущую девочку.

Джейми хлопал меня по спине и повторял: «Все будет хорошо. Все будет хорошо, Лоранс. Ты сильная». А потом ушел, оставил меня у дверей дома, как выброшенную на помойку тряпку.

Сегодня на холме, не знаю почему, мы начали ругаться друг с другом, да еще для прикола пыхтели как тюлени. Дани легонько врезал мне, я дал ему ногой в бедро, потом еще раз. Вдруг я толкнул его изо всех сил двумя руками, он потерял равновесие и скатился вниз. Лежал и не двигался.

Потом он сел, делая вид, будто ему очень смешно. А я сверху крикнул так громко, как только мог: «Сдохни! Гад! Сдохни!»

Мы разошлись каждый в свою сторону.

Я зашла после школы к ювелиру на улице Сен-Жан. Принесла ожерелье, которое ты прислал мне в подарок. Оно так долго валялось на комоде, что еще больше почернело.

В магазине я достала его из кармана и спросила ювелира, как его почистить. Он долго рассматривал его, ощупывал, вертел во все стороны.

– Откуда оно? – спросил он.

– Не знаю.

– Я впервые вижу такое ожерелье. Это кустарная работа, каждая деталь отчеканена вручную. Оно потертое. Мне кажется, очень старое. Такую работу можно встретить у некоторых кочевых племен Центральной Азии.

– Вот как.

– Детали из серебра, вот почему оно легко окисляется на воздухе. Тебе надо чистить его вот такой тряпочкой, как серебряную посуду. Смотри.

Он положил ожерелье на кусок бархатистой ткани и стал аккуратно протирать каждый шарик.

– Видишь? Металл снова блестит. Делай так с каждым шариком.

Я купила у него тряпочку для полировки. Сегодня вечером, одна в своей комнате, я глажу одну за другой детали кочевнического ожерелья и думаю о Джейми, который избегает меня, с тех пор как я сорвалась при нем. Я хочу, чтобы это кончилось, Натан. Хочу, чтобы Карина занималась мелкими, чтобы вернулся ты заниматься ею и нами. Наша семья держалась только на тебе, понимаешь? Без тебя нас шатает, наш плот плывет по воле волн.

Мы с Люкой тихо сидели в гостиной, пока Матильда ходила на четвереньках по ковру, а Зверюга за ней. Мы таращились в экран и слышали все эти пустые и бессмысленные слова. «Сегодня на дороге, соединяющей Кандагар с самым дальним форпостом, конвой с продовольствием… Бронетранспортер подорвался на мине… Погибли двое солдат…» Кадры: покореженный дымящийся металл. И офицер, вещающий замогильным голосом: «Мы делаем все возможное, чтобы избежать потерь, но потери еще будут». У него за спиной горы как зубья пилы. Странно, каждый раз, слыша плохие новости, я успокаиваюсь. Это не ты, иначе мы бы уже знали. Моя змейка засыпает.

А потом открылась входная дверь. Я обернулась. К нам шла Карина, бледнее обычного. Она с трудом проговорила: «Я… Я была у Валери. Один из погибших… это Кевин».

Друг моего папы подорвался на мине. Его маленькие сыновья и их мама сейчас в семейном центре с психологом и священником. Разорванное в клочья тело их папы прибудет самолетом через несколько дней. Говорят, туча черных птиц кружит над военной базой, и взрослые ходят, глядя в землю.

Я все думаю, если Кевин умер, папа не умрет. Если Кевин умер, папа не умрет.

Мы видели тебя по телевизору, Натан.

По летному полю к военному самолету несли два гроба. Нужно восемь живых солдат, чтобы нести одного мертвого, по четыре с каждой стороны гроба. Тяжелая это штука – останки солдата. Военные из всех стран, участники этой войны, стояли по стойке «смирно». Мне кажется, я слышала протяжное пение волынки.

И ты с еще семерыми нес гроб твоего брата по оружию.

Говорю тебе, Натан, это выглядело будто не взаправду. Как в кино. Лицо у тебя было замкнутое, как у Карины. Только еще жестче.

Сидя рядом со мной, твой сын плакал. Я – нет.

Ты написал мейл нам всем: «Я скоро приеду в отпуск. Нам здесь очень тяжело. Скажите Валери, что…»

Нечего сказать Валери. Она разбита горем. У ее мальчиков нет больше отца. Когда гроб с Кевином прибыл и его достали из самолета, завернутый в знамя, она запрокинула голову к небу и завыла волчицей.

Карина ходит к ней каждый вечер после работы. А я сижу с детьми.

Однажды я скажу тебе, что было в твое отсутствие, и тебе это не понравится. Однажды ты узнаешь правду про разбитые коленки твоего сына, про застывший взгляд Карины, про планету Одиночество и мою разжиревшую змейку.