РАНО УТРОМ я как бы невзначай и без стука зашел в спальню матери. Она лежала и читала газету.

– Я в Монтурен, ненадолго, – сказал я.

– Купи чего-нибудь на ужин, – отозвалась мать.

От коробок и вырезок в комнате не осталось и следа.

Я спустился на кухню, наполнил водой из-под крана пластиковую бутылку и, прихватив ее с собой, отправился по пастушьей тропе в город.

Порог оружейного магазина я переступал впервые. Я изо всех сил старался скрыть свою робость и направился прямиком к витринным шкафам, попутно кивнув продавцу, как старому знакомцу. Под мышкой я нес одну из картин деда – собирался продать ее на рынке. Чтобы освободить руки, я опустил ее на пол, прислонив к ножке шкафа. Слева у прилавка стояли двое парней – судя по всему, постоянные клиенты: они говорили о том, как подорожали патроны в последние месяцы. Хоть я и старался не смотреть на них, но заметил, как оба одновременно повернулись в мою сторону, умолкли и, не обменявшись ни взглядом, ни словом, улыбнулись мне. Я стал почти вплотную к витринам с товаром и продолжал следить за ними через отражение в стекле. Они вернулись к своему разговору, но поглядывали на меня. Это ужасно действовало мне на нервы. Вдобавок, разглядывая оружие в витринах, я осознал, что револьвер и пистолет – разные вещи, хотя всегда считал, что это одно и то же.

– …Уж лучше водяной пистолетик, – шмыгнув носом, сказал один из парней – тот, что пониже ростом.

Я сдвинул стекло, схватил первый попавшийся револьвер, переложил его из левой руки в правую и крутанул барабан, как это делают в кино. Револьвер оказался предсказуемо тяжелым. Выглядел я, должно быть, нелепо: паренек в баскетбольных кроссовках держит в руке оружие, явно не зная ни как его заряжать, ни как с ним обращаться.

Продавец по-отечески заботливо спросил, что мне нужно.

– Сигнальный пистолет, – хрипло ответил я.

Никто из присутствующих и бровью не повел. Но когда я извиняющимся тоном добавил: «Для матери», – все трое заулыбались.

Продавец жестом подозвал меня к запертым шкафам сбоку у стены. Отперев один, он стал показывать мне вещи, о существовании которых я и не догадывался. Он говорил о шумовых патронах и автоматической зарядке. Пока он объяснял разницу между пятью-шестью имеющимися моделями, их характеристики и относительные преимущества, я поглядывал на ценники. Ясно: все стоит дороже, чем я ожидал. Я бочком отошел от продавца, пообещав, что подумаю. В углу, где стояли те двое, вновь стало тихо. Они опять посмотрели на меня – с досадой, оттого что пришлось прервать разговор, но и с интересом.

– Вот и моя мать так же, – сказал тот, что повыше и постарше меня лет на десять.

Обращался он ко мне, и мне пришлось ответить ему взглядом.

В магазине было темновато. Лучи солнца проникали в помещение только через стеклянную входную дверь, и дальше середины уже требовалось дополнительное освещение. На потолке вразброс тускло мигали люминесцентные лампы. Разглядеть толком лицо говорившего я не мог. Он был светловолос, с мягкими чертами лица, в ярко-синем пиджаке от Армани с отвернутыми лацканами и отутюженной голубой рубашке.

– Боится одна на улицу выходить. Шестьдесят три года. Сил еще хоть отбавляй. Но окружи ее пятеро-шестеро – и что она сможет? Это же волчья стая. Отдаст все до последнего. Другого выхода нет.

Другие двое кивнули, хотя обращался он явно ко мне.

– Достаточно одной такой встречи. Один-единственный раз – и от страха уже не избавишься. Причем страшит ее не столько то, что произошло, – черт с ними, с деньгами, – сколько то, что могло произойти. То, что снится ей по ночам.

Теперь он стоял ближе, и я увидел его глаза – синие-синие, весело смотрящие на меня. От него пахло туалетной водой и мылом. Друг его кивал так энергично, что казалось, у него вот-вот оторвется голова. Надо ответить, подумал я, но парень продолжал:

– Она никогда не чувствует себя в безопасности. А вот лежи у нее в сумочке маленький пистолетик – другое дело. На крайний случай. Не настоящий, а так, чтобы как следует нагнать на них страху. О таких вещах обязаны заботиться сыновья. Сын, который защищает свою мать, – вот это мне по душе.

Продавец слушал его, положив руки на прилавок. От лениво крутящегося над головой вентилятора его шевелюра время от времени вставала дыбом.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался светловолосый.

– Семнадцать, – соврал я.

Он кинул быстрый взгляд на товарища. Тот просиял; он казался непоседливее светловолосого, был ниже и одет поплоше.

– Слыхал? – обратился к нему светловолосый. – Семнадцать! Совсем еще юнец, а уже такое чувство ответственности!

Продавец чиркнул золотым кольцом по стеклянной крышке прилавка. Светловолосый немедленно повернулся к нему:

– Да ладно тебе, Рене, мы не станем придираться, правда?

Продавец быстро отвел взгляд и помотал головой. Он пригладил волосы, но едва отвел руку, как они вздыбились снова.

– Нельзя, Бенуа, понимаешь? – сказал он. – Продам несовершеннолетнему – мне конец.

– Ну это же не оружие, Рене! Это средство защиты! Да еще и для его матери.

– А она сама это средство защиты купить не может?

– Рене, я думал, мы решили не придираться!

Восклицание повисло в воздухе как вопрос.

– Ну ладно… – в конце концов пробормотал продавец. – Будем надеяться, я не влипну в историю. На вид-то парню и семнадцати не дашь.

– Очень даже дашь, – спокойно возразил Бенуа. – Он просто выглядит моложе из-за прически. Но ты приглядись к нему хорошенько. – В мою сторону повернулись три головы. – Представь его с обычной короткой стрижкой. Что ты теперь скажешь?

Продавец сверлил меня взглядом.

– Точно же, – убежденно сказал Бенуа, – семнадцатилетний парень.

Он подошел ко мне и кивнул на пистолеты, что показывал продавец:

– Дорого, да?

– Слишком дорого, – сознался я.

– А у тебя сколько с собой? – спросил темноволосый, все это время молчавший.

– Недостаточно.

– Недостаточно, Алекс, – бросил Бенуа ему через плечо.

– Ах вот как! – отозвался Алекс, снова шмыгнув носом.

Вентилятор над прилавком только попискивал, ничуть не облегчая духоту, туманом висевшую в магазине. Ноги увязали в ковролине, в воздухе пахло топленым жиром. Я хотел только одного – поскорей отсюда убраться. И уже пошел к двери, но тут Бенуа сказал:

– Бедняжка!

Из вежливости я замедлил шаг, потому что он опять обратился ко мне:

– Я про твою мать. Они ей угрожали?

– Нет, – торопливо ответил я. Вспомнил вчерашний вечер и почувствовал, как во мне, словно пузырь, раздувается горечь. – Они залезают к нам, только когда никого нет дома. И в кузню забрались. Бензопилу унесли.

Он сжал кулаки и стиснул челюсти.

– Я бы их… – подал голос Алекс, чтобы его поддержать. – И какой ты хочешь купить?

– Надо с матерью посоветоваться, – ответил я.

– Может, взглянешь и на другие? – предложил он. – Настоящие?

Продавец беспокойно заерзал.

– Он только взглянет! – повернувшись к нему, с нажимом сказал Бенуа.

Я покачал головой: в этом нет нужды. Подхватил картину, вполголоса попрощался и пошел к двери.

– Погоди, – сказал Бенуа, – Алекс тебе откроет.

Услышав свое имя, Алекс выпрямился, прошел мимо Бенуа, который шепнул ему пару слов, и провел меня до стеклянной двери магазина.

– Это картина? – спросил он, когда я уже стоял на тротуаре.

– Да.

– Ты художник?

Он попытался что-то разглядеть сквозь разрывы в упаковке. Стеклянная дверь бесшумно закрылась за нами.

– Нет. Мой дед был художник.

– Серьезно? Известный?

– Его звали Феликс Стокс, – сказал я, и он разинул рот.

– Феликс? Ты внук Феликса?

Его реакция меня удивила. Дед писал небольшие пейзажи – ничего выдающегося. А Алекс не походил на человека, тратящего деньги на живопись. Он снова открыл дверь магазина, просунул голову внутрь и крикнул:

– Он внук Феликса Стокса!

Бенуа вышел на улицу, и я снял упаковку:

– А я и не знал, что Феликс писал картины! – удивился он.

Здесь, на солнце, я заметил, что его волосы отсвечивают рыжиной. Подстрижен он был довольно коротко, но не так коротко, как Алекс, у которого под ежиком просвечивал череп.

– Оказывается, он был разносторонне талантлив, – сказал Бенуа. – Твой дед был человечище. Его облили грязью, но для нас он всегда будет примером и вдохновителем!

Они оба стояли передо мной, слегка нагнувшись, словно собираясь пожать мне руку. Наверное, ждали, что я расправлю плечи и скажу что-нибудь пафосное про деда. Но я ведь не имел ни малейшего понятия, о чем они говорят, и потому смутился, отвернулся и стал заикаться.

Видимо, они посчитали, что мне стыдно; Алекс легонько толкнул меня и сказал:

– Эй, да ты ведь не из тех, а?

Он сделал жест, смысла которого я не понял.

– Каких тех? – по-цыплячьи пискнул я.

– Тех, что притворяются, будто прошлого не существует? Что все позабыто?

К счастью, Бенуа, явно более тонкий, заметил мое смущение и пришел на помощь:

– Да конечно же нет, Алекс, парень просто осторожничает. Не знает, с кем имеет дело, и прикидывается дурачком. И разве можно его винить? Представь, сколько издевательств ему пришлось вытерпеть, когда он называл свое имя!

Я кивнул, не зная, с чем соглашаюсь.

– Могу тебя успокоить, – продолжил он. – Мы разделяем те же идеалы, что и твой дед. И хотим действовать как он – в интересах страны. Именно у таких людей, как он, мы учимся верности закону и чести. Так что помни: в случае чего ты всегда можешь обратиться к нам за помощью. Помогу, чем смогу.

Тем летом мы с Бенуа встречались еще много раз. Свой пижонский синий пиджак от Армани он больше не носил – наверное, даже ему было слишком жарко, но когда я вспоминаю Бенуа, то всегда вижу его в том пиджаке. Он очень шел к его глазам, ярко-синим, как пламя спиртовки.