С ТЕХ ПОР в нашем доме поселился страх.

– Каникулы здесь уже никогда не будут прежними, – то и дело повторяла мать.

В магазинах было не протолкнуться, на каждом углу болтались попрошайки, повсюду пропадали сумки, велосипеды и детские коляски. В кухонном ящике у самой двери лежал дедов секач.

– Пригодится, если кто полезет, – объяснила мать.

Пару раз я замечал, как она стоит на краю сада и смотрит в сторону монастыря.

– Что там? – спросил я однажды напрямик.

Мать покраснела и смешалась.

– Так, любопытствую. Интересно, как там Рут поживает. Раньше она приезжала сюда каждое лето, а в последние годы перестала. Постарела, поди, как и я.

Я снова встретил Кейтлин – случайно, в нашем саду, когда, вооружившись ручной пилой и топором, пытался спилить сосну. Стояло раннее утро. Кейтлин в беговых кроссовках трусила вдоль дороги между монастырем и садом и не видела меня. Она бежала ритмично, с прямой спиной, в шортах и майке, и я видел, как напрягаются ее мышцы при подъеме по склону. На вершине холма, в нескольких метрах от меня, она замедлила темп. Бег перешел в быструю ходьбу, и наконец она остановилась, согнувшись и упершись руками в колени. Я был так близко, что слышал ее дыхание.

– Ты меня напугал, – сказала она, когда я сдвинулся с места.

Похоже, она почти не вспотела. Ее волосы были небрежно собраны резинкой в хвост, на шее золотилась тонкая цепочка.

Кейтлин подошла поближе. Я стоял всего в метре от нее, но склон был слишком крутым. Она явно была взволнована. Сперва я подумал, что от испуга, но, отдышавшись, она сказала:

– Я видела лань! – и махнула рукой в сторону леса. – Красивую, взрослую. Она вдруг вышла мне навстречу и даже ничуть не испугалась!

Я улыбнулся и кивнул. Здешние леса считались заповедными, и мне часто попадались дикие звери. Но волнение Кейтлин было понятно – в Нью-Йорке такого не увидишь.

Кейтлин взглянула на мои руки.

– Что ты делаешь?

Она все еще тяжело дышала.

– Валю дерево.

– Зачем?

Ее голос изменился. Возбуждение сменилось возмущением. Что тоже неудивительно для жительницы Нью-Йорка.

– Затем, что оно портит вид. Мы его не сажали. Оно само себя посадило.

– Дерево выросло, – сказала она, показывая на ветки. – На это у него ушли, – она перевела дыхание, – годы…

Я примирительно зацокал языком, как делаю, когда мать заводится по пустякам.

– Всего несколько лет. Это сосна. Сосны растут быстро. И она высасывает всю воду в саду. От этого страдают кусты и цветы, – я показал на клумбы.

Кейтлин поджала губы, словно отказываясь обсуждать это.

– А помнишь, когда мы были маленькие, – сказала она вдруг без перехода, – нам иногда попадались следы копыт у пруда? Звери ночью пробирались в сад через дыру в стене, а к утру исчезали.

Такого я не помнил, но кивнул, и Кейтлин довольно улыбнулась.

Покрутив в руках топор, я бросил его на землю, поднял валявшуюся в траве лучковую пилу и приложил лезвие к зарубке, которую только что сделал. Опустившись на одно колено, я принялся двигать пилу взад-вперед. Как ни странно, Кейтлин не побежала дальше, но осталась смотреть. Мне это было приятно и в то же время действовало на нервы, ведь получалось у меня, конечно, не ахти. Чтобы бойко управляться с пилой, нужна порядочная сила. И даже когда я ухватился за ручку двумя руками, заставить пилу двигаться плавно не получалось. Да и слишком жарко было для такой работы. Но я продолжал пилить, притворяясь, что мне все нипочем.

Кейтлин переминалась с ноги на ногу – явно хотела что-то сказать или спросить. Но заговорила она только когда я бросил пилить и со вздохом опустился на второе колено.

– А что ты собираешься с ним сделать, когда повалишь?

– Просто уберу.

– У меня есть идея.

– Да?

– У сестры Беаты почти не осталось дров. На всю зиму не хватит. Она говорит – обойдется, но я-то знаю – этого мало.

– Вот как… – протянул я.

Ее дыхание почти выровнялось. Ноги посерели от пыли. Чем дольше она стояла, тем чаще из-под волос у нее стекали капли пота и ползли по лицу.

– Раньше ей не приходилось об этом заботиться. Она топила дровами твоего деда.

– Моего деда?! – взвился я.

Она рассмеялась – видно, от выражения моего лица. Тем летом мне не раз доводилось слышать этот смех – зовущий и одновременно захлопывающий многие двери. И всегда Кейтлин смотрела как бы поверх меня. Так смеются не развеселившись, а услышав злобную шутку.

– Да. У них был на этот счет молчаливый уговор. Он складывал дрова там, у стены.

Кейтлин показала на то место, где я обычно перелезал через монастырскую стену. Ну да, дрова я там видал. В детстве я карабкался на них, чтобы перемахнуть через ограду.

– Отдашь мне эту сосну? – спросила Кейтлин.

Я быстро соображал, как ответить. Распилить это дерево на дрова без бензопилы невозможно. Но прежде чем я успел возразить, Кейтлин добавила:

– А может, еще и ту заодно, если будешь ее валить. – Она показала на вторую сосну, повыше, которая росла на краю сада у дороги, в опасной близости от проезжающих машин. – Ненавижу холод… Рождественские каникулы лучше проводить в Нью-Йорке.

Я пообещал подумать, прикидывая, как выполнить ее просьбу. Однако в отсутствие бензопилы все варианты были нереальными.

– Ладно, – сказал я вопреки голосу разума. – Сделаем. Что-нибудь придумаю.

– Good[2]! – засмеялась она.

Попрыгав на месте, Кейтлин перешла на бег. Помахала мне и продолжила пробежку. Я смотрел ей вслед, не до конца сознавая, что пообещал и зачем. Топор оттягивал мне руки. На пальцах пузырились мозоли.

Тем утром я видел ее еще дважды. Она переоделась и широкими шагами спускалась вниз по склону. С распущенными волосами и в разлетающейся юбке она напоминала цаплю, которая, приземляясь, переносит свой вес назад, чтобы притормозить. Думаю, Кейтлин оба раза видела меня, но ни разу не помахала в знак приветствия. Она лишь откидывала волосы со лба и смотрела перед собой. Я провожал ее глазами, даже когда она уже давно исчезла из виду, и представлял, что она вернулась сюда на Рождество и с поднятым воротником и в теплой шапке осторожно спускается по запорошенному первым снегом холму. Я прямо кожей чувствовал холод. На ногах у Кейтлин сапоги с меховой опушкой, она бледней обычного, а на губах блестит бальзам от мороза…

– Что разулыбался? – внезапно раздался голос матери.

Ее приближения я не слышал. Она пришла сообщить, что отправляется в Монтурен. К багажнику дедова велосипеда мать привязала три картины, тщательно упакованные в пузырчатую пленку и газеты.

– Хочу их продать, – объяснила она. – Туристам. Может, заработаем немного.

На матери были большие черные очки, я видел их впервые. Ее голые плечи покраснели после двух дней на солнце.

– Заодно куплю засов для кухонной двери, – добавила она, вынимая из сумочки кошелек и тут же пряча его.

– Мам?

Она взглянула на меня. Мокрый от пота, я держал в руках первые поленья, наколотые для Кейтлин. Мои кроссовки были покрыты опилками.

– Что ты делаешь? – спросила мать.

Ее сумочка свисала в руке так низко, что почти тащилась по земле.

– Мам, почему дед рубил дрова для сестры Беаты?

– Дрова для сестры Беаты? – повторила она. – Кто тебе сказал такую чушь?

– Кейтлин. Он складывал их у стены. А сестра брала сколько нужно.

Мать перевесила сумочку через голову.

– Хм… Уж мне бы о таком наверняка было известно.

Она занесла ногу над педалью, но остановилась.

– Кейтлин? – переспросила с сомнением. – Дочь Рут? Ты что, ее видел?

Я кивнул.

– И где, говоришь, он складывал дрова?

– Вон там, где стена пониже. Сестре Беате только и оставалось, что перегнуться.

Мать взглянула туда, куда я показал, и рассмеялась:

– Точно, помню. Он иногда складывал там дрова. Говорил, на время. Неужто он и впрямь?..

Мать двумя руками ухватилась за руль велосипеда. Ее рот был приоткрыт, словно из него вот-вот вылетит удивленный возглас. Она сняла очки и посмотрела на меня, щурясь от яркого солнца. Потом снова надела их, все еще качая головой, и сказала, с нажимом на каждом слоге:

– И-ди-от!

Она не трогалась с места, словно не в силах прийти в себя от изумления. С веток у нас над головами шумно взлетела пара ворон. Между нами висела такая тишина, что слышно было, как хлопают их крылья. В конце концов мать перекинула ногу через раму, вывела велосипед на ухабистую садовую дорожку и поехала в город, неуверенно вихляя и выставляя коленки, как девчонка.

– Невероятно! – снова воскликнула она и исчезла за домом.

Через несколько секунд я увидел, как она съезжает с холма, крепко зажав скрипящие тормоза. Доехав до низкого места у стены, она чуть снизила скорость, но тут же вновь закрутила педали.

Мне удалось повалить и вторую, более крупную сосну. Крутое чувство – когда ствол, посопротивлявшись, наконец поддается и пушистая верхушка медленно валится на землю. Но распилить дерево на дрова – на это сил у меня уже не хватило.

Я пошел в дом выпить стакан газировки и, проходя мимо дедова дровяного сарая, придумал новый план. В сарае оставалось еще немного дров. Я доверху загрузил ими стоявшую у сарая деревянную тачку, осторожно, огибая ямы, вытолкал ее на дорогу и покатил к воротам монастыря.

Сестра Беата, должно быть, заметила меня издалека. Не успел я дойти и до середины подъездной аллеи, как она уже выскочила во двор – гораздо быстрее, чем можно было ожидать в ее возрасте. В мышиного цвета облачении и ортопедических ботинках, с любопытной гримасой на лице, она была похожа на маленькую крысу.

Кажется, она так удивилась, что потеряла дар речи, и я, к счастью, успел спокойно сказать:

– Я привез вам дров из запасов деда.

Последний раз так близко я видел монахиню на Рождество. На лоб ей спадала седая прядь – единственное доказательство того, что под чепцом действительно скрываются волосы. Края чепца колыхались на теплом ветру.

Отреагировала она совсем не так, как я ожидал.

– Это не твое дерево! – вскричала она. Подбородок ее дрожал, руки она неловко растопырила, словно у нее горели подмышки. – У тебя не было никакого права его рубить! Оно росло на общей дороге. А дрова твои мне не нужны!

– Зря ты это сделал, – сказала Кейтлин, когда я через полчаса отыскал ее у пруда. Она стояла в воде по щиколотку и, говоря, заходила все глубже и глубже. – Конечно, она не примет дрова. И из рук твоего деда не приняла бы. Он ведь никогда не приносил ей дрова. Она находила их – чувствуешь разницу?

– Я всего лишь хотел помочь.

Реакция монашки меня все-таки сильно задела.

– Знаю.

– И дело даже не в дровах. Она взвилась из-за того, что я срубил то дерево. А мозгов, чтобы заметить – дрова-то не сосновые, – у нее не хватает.

Кейтлин медленно повернулась ко мне, чуть разведя руки для равновесия. Вокруг ее лица вилась мошкара.

– Она просто разозлилась. Понимаешь, эта сосна ее как бы охраняла. Она стояла между ней и домом твоего деда. Теперь ее нет, и сестре Беате слишком хорошо вас видно.

– Да у нее крыша поехала! – рявкнул я и, услышав собственный голос, быстро обернулся на монастырь. Все было спокойно.

Кейтлин уже зашла в пруд по колено. Она нагнулась и пару раз провела кончиками пальцев по воде, словно расчесывая ее.

– Сестра Беата мне как бабушка, – сухо сказала она. – Она столько для нас сделала. Так что мы на многое закрываем глаза.

По ее тону я понял, что тема закрыта.

Кейтлин снова двинулась вперед, будто меня уже нет рядом, и внезапно со вскриком рухнула лицом в воду. Взметнулись брызги. Мощным баттерфляем она за несколько секунд достигла противоположного берега и, фыркая и откашливаясь, выбралась на сушу, оставив на мелководье след из черных облачков ила.

Я решил, что она про меня забыла, но ошибся. Не оборачиваясь, она крикнула:

– Ты дров-то наруби! А уж я наплету ей, что раздобыла их в другом месте.