Сквер был её тихой бухтой после шторма человеческого общения. Сегодня шторм был особенно силён – восемь часов в училище, где звуки, запахи и чужие эмоции били в её сознание, как барабанная дробь. Она сидела с Бальтазаром, и её обычно безупречная осанка была чуть сломлена, плечи поданы вперёд под тяжестью невысказанного «уйдите все».

– Что с тобой? – Бальтазар с интересом наблюдал за ней, доедая чебурек. – Ты выглядишь… почти по-человечески. Если бы я не знал, что ты вечный двигатель вселенского покоя, я бы подумал, что ты устала.

– Это физический дискомфорт, – ответила она, глядя прямо перед собой. – Результат перегрузки сенсоров.

– А-а, «перегрузка сенсоров», – усмехнулся он. – У людей для этого есть простое слово: «усталость». Или, в твоём текущем виде, «головная боль». И это, моя дорогая, приводит нас к уроку восьмому: объясни свою холодность физическим состоянием.

Лира медленно перевела на него взгляд.

– Зачем? Моя «холодность» – это базовая настройка.

– Потому что люди ищут причины! – объяснил он, размахивая чебуреком. – Если ты молчишь, хмуришься и отстраняешься, они решат, что ты злишься на них. Это вызовет страх, обиду, агрессию. Но если ты скажешь волшебные слова: «Прости, у меня дико болит голова», – всё встанет на свои места. Их страх сменится пониманием. Может, даже легкой жалостью. И они оставят тебя в покое. Это твой пропуск в зону отчуждения, не вызывая подозрений.

– Лир, привет! Мы все в кафе идём, пошли с нами!В этот момент к ним подошла одна из её одногруппниц, весёлая и шумная Катя.

Лира посмотрела на Бальтазара. Он едва заметно кивнул. Применяй.

– Спасибо, но я не смогу, – произнесла она, и её голос звучал чуть тише и ровнее, чем обычно. – У меня с утра раскалывается голова. Пойду, пожалуй, домой, прилягу.Она сделала едва уловимое усилие, чтобы глаза её слегка помутнели, и слабо провела рукой по виску.

– Ой, бедная! Конечно, конечно, иди отдыхай! Выпей таблетку! Выздоравливай!Эффект был мгновенным. Лицо Кати вытянулось в маске сочувствия.

– Видишь? Работает! Она не подумала, что ты её ненавидишь. Она решила, что ты жертва мигрени.Девушка ушла, и Бальтазар с торжествующим видом откинулся на спинку скамейки.

– Это эффективно, – признала Лира. – Но «головная боль» – не единственное состояние.

– Разумеется! – Бальтазар оживился. – Это целый арсенал. «У меня живот болит» – классика, не требующая доказательств. «Я простыла» – сезонный хит. «Спину прихватило» – для более серьёзного и продолжительного отбоя. Главное – выбрать правдоподобный предлог, соответствующий ситуации. Не будешь же ты ссылаться на боль в спине, отказываясь от мороженого.

– Ладно, проходим продвинутый уровень. Этот метод работает не только для отказа. Допустим, ты опоздала. Вместо того чтобы молча занять место, скажи: «Извините, давление упало». Тебя не станут ругать. Или если ты не выполнила глупую просьбу: «Я бы с радостью, но у меня голова кружится, боюсь, сделаю ещё хуже». Тебя пожалеют и оставят в покое. Это социальная индульгенция, купленная за дешёвую ложь о нездоровье.Он поймал её вопросительный взгляд и вздохнул.

Лира молча переваривала информацию. Её разум, лишённый понимания болезни, тем не менее, оценил элегантность схемы. Это был ключ к контролю над дистанцией. Она могла регулировать степень своего участия, просто надевая ту или иную медицинскую маску.

– Есть ограничения? – спросила она.

– Конечно. Нельзя злоупотреблять одной и той же отмазкой. Если у тебя каждую неделю «болит голова» в пятницу, люди начнут подозревать, что ты их просто ненавидишь. Чередуй. И сохраняй лицо. Если объявила, что умираешь от гриппа, не появляйся в тот же день на вечеринке – это подрывает доверие.

– Запомни главное: в мире людей быть «больным» часто безопаснее и удобнее, чем быть «странной». Их слабость – твоя сила. Пользуйся.Он встал, отряхивая крошки.

Он ушёл, оставив её на скамейке. Лира смотрела ему вслед. Физический дискомфорт никуда не делся. Но теперь у неё был для него не просто ярлык, а целый стратегический инструмент. «Головная боль», «расстройство желудка», «простуда»… Это были не болезни, а пароли. Пароли, которые открывали дверь в единственное место, где она могла быть собой – в одиночество.