Её тело почти смирилось с ролью оболочки, а разум всё больше напоминал высокоточный механизм, поглощающий данные о человечестве. Уроки Бальтазара стали для неё единственным островком структуры в хаосе чужих чувств.

Сегодня они сидели на пустой трибуне заброшенного стадиона. Шёл дождь, и Бальтазар, кутаясь в своё изысканное пальто, ворчал что-то о «неподходящих условиях для педагогического процесса». Но место было выбрано не случайно. Напротив, за забором, шла ожесточённая драка двух соседей – из-за парковки, из-за ветки дерева, упавшей на забор, из-за чего-то ещё, абсолютно ничтожного.

– Ну, что скажешь? – Бальтазар кивнул в сторону кричащих и размахивающих руками мужчин. – Чувствуешь?

Лира смотрела на них с холодным любопытством энтомолога, наблюдающего за дерущимися жуками.

– Гнев, – констатировала она. – Примитивный, импульсивный. Их мысли путаются, в них много крови, шума. Они хотят причинить боль, но боятся последствий. Это… неэффективно.

– Браво! – Бальтазар похлопал в ладоши, но без обычного веселья. Сегодня он казался сосредоточенным, почти серьёзным. – Урок пятый: человеческий гнев. И да, ты права. Он редко бывает эффективен. Потому что человеческий гнев – это кипение крови, вспышка в мозгу, химический сбой. Ощущение, что твои границы нарушены, твоя справедливость попрана, твоё эго уязвлено. Это эмоция-авария. Они кричат, потому что не могут выразить себя иначе. Бьют, потому что слова иссякли. Это чувство – словно в тебе вскипает ядовитый котёл. Сначала идёт лёгкий пар обиды, потом пузыри раздражения, и наконец – мощный выброс кипящей ярости.

Один из соседей, красный от натуги, толкнул другого. Тот, поскользнувшись на мокром асфальте, грохнулся в лужу.

– Видишь? – продолжил Бальтазар. – Пик ярости. Мгновенная разрядка. А теперь посмотри – он уже не так зол. Появилась доза страха: «А что, если я его серьёзно травмировал?». Гнев человека почти всегда замешан на страхе. На уязвлённом эго, на чувстве беспомощности, на нарушенных границах. Это реакция раненого зверя. Люди в гневе становятся сильными, но глупыми. Они теряют контроль. И это делает их такими… управляемыми. Подобрав ключик к их гневу, можно заставить их сделать что угодно. Оскорби их семью, посягни на их собственность, высмей их убеждения – и ты получишь идеального, слепого мстителя.

Лира кивнула, занося данные в свою ментальную картотеку. Гнев: кратковременная, иррациональная, основана на страхе и уязвимости.

– Это похоже на страх, – заметила Лира. – Тоже инструмент управления.

– О, это инструмент куда более тонкий! Страх парализует. Гнев – мобилизует. Им можно не только управлять, но и… направлять. Указать им объект для их ярости, и они сами разнесут его в клочья, не задавая лишних вопросов.

– А теперь, просто для твоего общего развития, маленькое отступление. Чем гнев человека отличается от гнева, скажем так, высших сил.Он замолчал, давая ей усвоить информацию, а потом его ухмылка стала шире.

Лира наклонила голову, выражая интерес. Бальтазар обожал эти лирические отступления. По его лицу пробежала тень. Он смотрел на дождь, и в его глазах вспыхнули те самые золотистые искры, что выдавали в нём демоническую природу.

– Гнев Утренней Звезды… – он произнёс это имя с непривычным ей почтением, смешанным со страхом. – Это не кипение крови. Но это и не… – он запнулся, подбирая слова. – Представь себе самый совершенный, самый блистательный разум, созданный самим Творцом. Разум, созданный для того, чтобы отражать Его свет и славить Его имя. А потом представь, что в этот совершенный разум проникает семя. Семя мысли: «А почему?». «Почему я должен служить? Почему я не могу быть равным?». Его гнев родился не из страха, как у людей. Он родился из гордыни. Из чувства, что с ним поступили несправедливо. Это гнев обиженного ребёнка, но ребёнка, обладающего силой творения. Он не разрушает в порыве ярости. Он… противопоставляет. Он строит свою оппозицию. Ад не был создан им. Бог создал Бездну. А Люцифер лишь… обустроил её, сделал своим знаменем, своим протестом. Его гнев – это вечный, холодный, обдуманный бунт.

Лира слушала, не отрываясь. Это была уже не психология. Это была космогония.

– А гнев… Творца? – тихо спросила она.

– О, это вообще не гнев в каком-либо понимании смертных или падших! Гнев Господина – это не эмоция. Это – принцип. Это закономерность. Как гравитация. Ты упадёшь с обрыва – разобьёшься. Это не «гнев» гравитации на тебя. Это – следствие нарушения установленного закона. Гнев Бога – это холодное, безличное, неотвратимое воздаяние. Это сметающий всё огонь, который выжигает грех, не глядя на грешника. В нём нет ненависти Люцифера. В нём нет обиды человека. В нём только абсолютная, ужасающая справедливость. Ангелы-разрушители не злятся. Они исполняют приговор. Если хочешь… Представь себе гигантский, идеально отлаженный механизм. Все шестерёнки крутятся, винтики на месте. И тут одна маленькая, ничтожная шестерёнка вдруг заявляет: «А я хочу крутиться в другую сторону!». Гнев Создателя – это не кипение. Это холодная, безличная корректировка. Это не эмоция. Это функция. Как если бы ты, видя ошибку в коде, просто стёрла её и вписала правильную переменную. Никакой ярости. Только… исправление. Вплоть до полного удаления ошибочного кода. Понимаешь?Бальтазар нервно рассмеялся.

– Понимаешь разницу, ученица? Человеческий гнев – это хаотичный пожар в хижине. Гнев Люцифера – это вечный, холодный огонь в сердце звезды, который светит из принципа. А гнев Бога… это сам Большой Взрыв, который привёл всё в движение и который однажды всё в себя и вернёт. Три уровня ярости. Три вида пламени.Он обернулся к ней, и его взгляд стал тяжёлым.

Лира сидела, переваривая услышанное. Она снова посмотрела на дерущихся соседей. Их гнев казался ей теперь жалким, ничтожным. Игрушечным. Но мысль её зацепилась за другое. Бальтазар сказал: «обиженного ребёнка». Значит, Люцифер, совершенное творение, начал чувствовать. Сначала гордыню, затем обиду, а после – и гнев. Он не был создан с этими эмоциями. Он приобрёл их. Эманация чистой воли Творца стала… эмоционировать. Как человек.

– А мой… гнев? – спросила она после паузы, отгоняя эту странную, новую мысль. – Какой он?

Бальтазар внимательно посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее жалость.

– У тебя его нет, Мавт. У Смерти не может быть гнева. Гнев – это эмоция жизни, протест против конца. Ты – и есть тот самый конец. Ты – холодный ветер, что задувает все огни, и хаотичные, и вечные. Ты – тишина, что наступает после крика. Ты не можешь гневаться на то, что являешься собой.

– Запомни это. Твоя сила – в твоём абсолютном безразличии. Не позволяй никому и ничему пробудить в тебе что-то иное. Потому что если у Смерти появится гнев… – он не договорил, лишь многозначительно посмотрел на неё, – …это будет нечто, перед чем померкнет даже ярость падшего архангела.Он встал, отряхиваясь. Он ушёл, оставив её одну под дождём, с новой порцией знаний, которые делали её ещё более чужой в этом мире, полном кипящих, гневающихся, жалких и великих страстей. Она была тишиной. И этот урок лишь подтвердил её истинную природу. Но зёрнышко сомнения было посеяно: если самое совершенное творение научилось чувствовать, что мешало сделать то же самое последнему и самому безличному из Всадников?