1977 год, Невьянск, Свердловская область

«Семья ждет твоего возвращения к честной трудовой жизни!» – призывал плакат на воротах исправительно-трудовой колонии общего режима номер сорок шесть. Женька Фараон сплюнул под ноги. Семьи у него не было, мать умерла летом, младший брат уехал в Ленинград и за все пять лет только три письма прислал. Никто не ждёт его возвращения. А насчет честной трудовой жизни – это пусть дураки на дядю вкалывают. У него другие планы на жизнь. И так пять лет потеряно. Но здесь винить некого, по собственной дурости за решётку загремел. Предупреждал же Гоша Выдра не связываться с Кащеем, говорил, что Кащей стучит. Не послушал, на фарт свой понадеялся. Вот и замели Женьку тёпленького прямо с товаром. А товар знатный – две вазы восемнадцатого века с клеймом короля Августа[76]. Понятно, что не у бабки на чердаке эти вазы пылились, обнесли лиходеи хату какого-то коллекционера и скинули Женьке за гроши. А Кащей, гад, хорошие бабки предложил, ну и позарился Фараон на жирный навар. Правильно говорят, что жадность последнего ума лишает. Урок усвоен, впредь умнее будет. А Кащея даже пальцем не тронет. Сначала мечтал, как выйдет, на перо посадить. А теперь близко к нему не подойдёт. Не хватало ещё из-за этого сексота вышку[77] получить. Нет уж, дело поважнее есть.

За спиной лязгнул засов, возвестив, что дверь, выпустившая Женьку на свободу, снова надёжно заперта. Фараон закинул за спину тощий вещмешок и бодро зашагал в сторону автобусной остановки. Персонального автомобиля освобождённому зэку не подали, оркестр «Прощание славянки» не играл. Ну и ладно, лишнее внимание ни к чему. «Меньше шума – больше бабла», – говорит Гоша Выдра. И он категорически прав.

На остановке людей было немного, в основном тётки с хозяйственными сумками. На Женьку поглядывали с опаской. И в автобусе старались от него подальше держаться. Он занял свободное место рядом с молоденькой симпатичной девушкой, хотел разговор завести, но та сразу поднялась и ушла в конец салона. «Чего это она? – подумал Женька. – Зоной, что ли, от меня несёт? Ну и плевать, доберусь до хаты, переоденусь, побреюсь, одеколоном французским освежусь – крали пофигуристее этой, налетят, как мухи на сладкое».

Приговор районного суда, определивший Фараона на временное проживание в колонию общего режима, звучал сурово: пять лет с конфискацией. Пятерик, конечно, не шутка, его Женька от звонка до звонка отмотал. А вот с конфискацией прокурорские обломались. Вазы жалко, а больше конфисковать нечего. Комната в коммуналке, где Женька прописан, изъятию не подлежала. Там ещё мать была прописана. А до кооперативной двушки, на подставное лицо оформленной, следствие не добралось. Как и до тайничка с заначкой. Не много там, но на пару лет хватит. А за это время он постарается ту самую шкатулку найти.

Про шкатулку Фараону поведал политический по кличке Монарх. Его после сокращения Ивдельлага[78] в Невьянскую колонию перевели. Монарх сильно больной был, оно и понятно: по сравнению с Ивдельлагом сорок шестая – курорт. Подорвал, короче, здоровье на лесоповале, кашлял всё время и кровью харкал. Но среди урок[79] большим авторитетом пользовался. В бараке масть держал Крест, законник[80], его зэки больше вертухаев[81] боялись. Но Монарху Крест благоволил, их что-то раньше связывало. Поэтому у политического шконка[82] была в том углу, который Крест себе под проживание отгородил и куда простым зэкам проход заказан. Однажды ночью, за месяц с небольшим до освобождения, Женьку растолкали, сказали, Крест вызывает, что-то перетереть хочет. Женька с испугу чуть не обоссался: ничем хорошим для зёков перетёрки с законником не заканчивались. По утрам бедолаг в лазарет относили или, того хуже, с петлей на шее находили. Но идти надо, куда деваться. Поплёлся на негнущихся ногах, как под конвоем слева и справа шакалы Креста. Оказалось, что зря бздел, не Крест – Монарх на беседу вызвал. В последнюю неделю политического на работы не водили по состоянию здоровья, и баланду ему кто-то из крестовских прихвостней приносил, потому Фараон его не видел. А когда увидел – понял: не жилец. И без того как жердь худой, а тут вообще кожа да кости. Как говорится, краше в гроб кладут. Но взгляд острый. Посмотрел на Женьку – словно на изнанку вывернул. Показал на пустующую шконку напротив – садись, мол, и наклонился вперёд, чуть лбом в Женькин лоб не упёрся. Молчал и продолжал гляделками сверлить, у Женьки даже зубы заныли. Наконец заговорил.

– Ты, маклак[83], антиком промышляешь, – не спросил – припечатал Монарх. И, не дожидаясь ответа, вытащил из кармана сложенный вчетверо помятый тетрадный лист в клеточку, протянул Фараону.

– Посмотри, видел такую вещицу?

Женька развернул лист слегка подрагивающими пальцами: не отпустил ещё страх. На листе карандашом была нарисована шкатулка с портретом дородной тётки с короной на крышке. Женьке раньше попадались медальоны с таким же портретом, поэтому сразу узнал императрицу Елизавету Петровну. Тем более надпись была старым шрифтом: «Боже, сохраняй Елисавету Первую, Императрицу всея Руси». На стенке шкатулки изображена большая старинная пушка. «Знатная вещь, – подумал Женька, привычно оценивая, – восемнадцатый век, к бабке не ходи, тысяч за семьдесят толкнуть можно».

– Лично не видел, – ответил он Монарху, – но знаю, у кого спросить.

Политический удовлетворённо кивнул и забрал рисунок.

– Вот и спроси, как откинешься[84]. Есть люди, которые тебе за эту красоту отвалят столько – до конца жизни хватит и детям останется. Возьми адресок. – Монарх протянул свёрнутую в трубочку бумажку.

– Заначь[85] аккуратно, чтобы вертухаи не нашли. Спросишь на адресе Дмитрия Ивановича, передашь привет от меня. Он тебе подскажет, где искать…

Через пару дней после той встречи Монарха из барака вперёд ногами вынесли. Бумажку с адресом Фараон съел – и правильно сделал: перед выходом его обшмонали сверху донизу, даже трусы снять заставили. Понятно, что ничего не нашли. В голову вертухаи залезть не могут, а на память Женька никогда не жаловался.