16 июля 1918 года, Екатеринбург

В дом на Вознесенской горке, где царя вместе с семьёй держали, Прасковья пришла, как всегда, рано, однако барыня уже поднялась. Обычно Анна Степановна долго почивала и говорила Прасковье раньше восьми не являться. Но часов у Прасковьи отродясь не было. По утрам она вставала с петухами, доила козу Зойку, помогала матушке собрать на стол для батюшки и братьев и бежала в город. Путь из Шарташской слободы неблизкий, извозчики дерут втридорога, да и не любят они в слободу заезжать. Хоть и давала ей барыня серебро на извоз, но деньги те Прасковья матушке относила. Дома семь голодных ртов мал мала меньше, у батюшки в депо платят через раз. Прасковье повезло Сеня, жених, устроил её в услужение к Анне Степановне. Барыня состояла при государыне Александре Фёдоровне и чудно́ именовалась комнатной девушкой. Хотя какая же она девушка? Чай, уже под сорок. В слободе бабы под сорок старухами считаются.

Семья у царя большая: четыре дочки, сынок Алексей – цесаревич, сильно больной, страдал от царской хвори – кровотечениями, за ним постоянный пригляд нужен. Раньше, поди, слуг не меньше сорока при государе состояло, а теперь что – только двое, камердинерами по-немецки прозываются, важные: полы, посуду помыть, постирать брезгуют. Когда разрешили барыне одну прислужницу взять, Сеня и подсуетился. Он в наружной охране служил.

Прасковью Сенины дружки из караула знали и пропускали без досмотра. Внутренняя охрана Прасковью тоже обычно не досматривала. Один только матрос Николай из Петрограда её всегда лапал. И скалился противно своим щербатым ртом. Дышал перегаром, сиськи мял и за зад хватал. Как будто у неё там на заду что-то спрятано. Но в ночь была смена не матроса, а дневная ещё не заступила. Прасковья быстро поднялась по лестнице на второй этаж и прошмыгнула в маленькую комнатушку рядом со спальней государыни Александры Фёдоровны, где барыня Анна Степановна проживала. Дежуривший в коридоре охранник с пистолем только головой кивнул – проходи, мол.

Барыня уже оделась и сидела за столом, играла крышкой табакерки. Щёлк-щёлк, откроет – закроет. Табакерка у Анны Степановны чудная, с портретом покойной императрицы Елизаветы Петровны на крышке и забавными рисунками воинских баталий на стенках. Прасковье та табакерка очень нравилась, она даже думала, что хорошо бы в ней колечко, подаренное Сеней, хранить. Раньше в табакерке был табак: Анна Степановна большая любительница табак понюхать. Возьмёт щепотку, насыпет в ямочку у большого пальца, одну ноздрю зажмёт, другой табак втянет. Потом чихает долго и хохочет, как деревенская девка, даром что дворянка. Но табак надысь закончился, а покупать начальник охраны отказался и на базар не отпустил. Сказал – надо отвыкать от барских привычек.

– Где ты ходишь? – строго спросила барыня, едва Прасковья на порог ступила. – Уже с час тебя жду.

Прасковья опешила.

– Так, барыня, вы же сами велели рано не приходить.

Анна Степановна ничего не ответила, только рукой на стул показала:

– Сядь!

Сама всё продолжала табакеркой щёлкать – она, когда нервничала, всегда так делала.

– Сегодня ты мне не нужна, – продолжала барыня. – И завтра не приходи. И вообще больше не приходи.

У Прасковьи на глазах слёзы выступили.

– Барыня, чем я не угодила? Почему гоните?

– Дура. – Анна Степановна голос понизила. – Не ори. Не гоню я, просто чувствую, этой ночью нехорошее произойдёт.

У Прасковьи от испуга даже под микитками заныло.

– Что произойдёт, барыня? – срывающимся шёпотом спросила она.

– Не знаю, только верно чувствую: очень нехорошее.

Анна Степановна пододвинула Прасковье табакерку.

– На, вот тебе, за верную службу. Знаю, что нравится.

Прасковья охнула.

– А вы-то как же, барыня?

Та только махнула рукой.

– Мне не понадобится больше. Ты её береги, вещь очень ценная, не продавай. Детям своим передашь.

Прасковья зарыдала в голос.

– Тихо ты, – строго одёрнула барыня. – Быстрее уходи, пока охрана не сменилась. Аккуратнее с табакеркой, она хрупкая. И спрячь получше под подол, чтобы не отобрали…