Лучшие мамины друзья Том и Дельфина Фрейзер, бывшие для меня все равно что дядей и тетушкой, окончили колледж Рид в Портленде, штат Орегон, и я давно мечтала поступить именно туда. Рид не только отличался самыми высокими в стране академическими стандартами, но и задолго до того, как в конце 1960-х волна радикализма захлестнула все студенческие городки, был широко известен как творческое, радикальное и нетрадиционное учебное заведение. К моей великой радости я была принята и осенью 1966 года уехала в колледж.

Рид — это небольшой (в то время там было 900 студентов) частный колледж, расположенный посреди утопающего в зелени удивительно красивого студенческого городка в жилом районе Портленда. Первый год я прожила в замечательном старинном каменном общежитии на территории городка. Учиться в Риде было очень интересно, так как все его обитатели — от профессоров до студентов, были на удивление талантливы. Несмотря на сугубо академическую ориентацию, ученые звания никогда не возводились во главу угла и всячески поощрялись свобода духа, творческое мышление и действие. Там было немало выдающихся личностей — как преподавателей, так и студентов. Моя жажда знаний, несколько подавленная в школе, пробудилась с новой силой. Я была в восторге оттого, что начинаю взрослую жизнь в таком замечательном месте.

Не обошлось, правда, без синяков и шишек. До этих пор я привыкла, что меня, такую умницу, все время гладят по головке. Я привыкла всегда быть на первых ролях и, чем бы ни занималась, неизменно была в числе лучших. В Риде все были, как минимум, такими же умниками, а многие даже превосходили меня по уму и образованности. Многие студенты учились в частных школах на восточном побережье и вышли из их стен с налетом этакой старосветской интеллигентности, до которой мне было как до небес. В скором времени я обнаружила, что не могу просто так написать курсовую работу и автоматом получить пятерку. Для этого требовалось основательно потрудиться, да и то не всегда получалось хорошо. Все мое представление о себе как о блестящей интеллектуалке было поколеблено до основания.

Учеба в колледже началась с неприятного инцидента. Как я уже говорила, Рид был форменным рассадником радикализма, а 1966 год как раз ознаменовался его резкой вспышкой. Я не замедлила вступить в студенческую группу противников вьетнамской войны и стала активно ходить на демонстрации. Однажды вечером было назначено особенно многолюдное выступление. Тогдашний вице-президент США Губерт Хэмфри должен был присутствовать на банкете, устроенном портлендской верхушкой для сбора средств на избирательную кампанию. Перед зданием, где проходил банкет, мы затеяли демонстрацию, которая началась довольно мирно, но приобрела угрожающие формы, когда на нас стеной двинулись полицейские в касках. Поднялась страшная сумятица. В какой-то момент молодой парень, участник демонстрации, рухнул на землю прямо передо мной, а коренастый полисмен принялся бить его ногами. У меня в руках был плакат, и чисто рефлекторно я с силой опустила его на голову полисмена. Плакат был картонный, а на полисмене была каска, так что удара он и не заметил, но видевший это другой полицейский подбежал ко мне из-за спины, схватил и поволок к арестантскому фургону.

Пожалуй, в революционные героини я не гожусь, потому что, к своему стыду, до смерти перепугалась и бессвязно залепетала что-то вроде «Я не хотела, я не хотела!» (А я действительно не собиралась бить полисмена, моя реакция была чисто интуитивной.) Никогда не забуду брошенной в ответ злой фразы: «Хотела, хотела, ты, идиотка!» И с этими словами он затолкал меня в фургон.

Целую компанию таких, как я, засадили в тюрьму. Когда выяснилось, что мне еще нет восемнадцати, меня перевели в тюрьму для несовершеннолетних, где стало совсем уже страшно, так как до утра я просидела совсем одна. Все полисмены и надзирательницы держались сурово и холодно, отчего было еще страшнее. Я знала, что в конечном счете меня отсюда вызволят, но не могла не задуматься о том, каково здесь приходится какому-нибудь подростку-мексиканцу, которому негде искать защиты. Что и говорить, было от чего отчаяться.

В третьем часу ночи в участок приехал декан и забрал меня. Это был очень славный человек, а мне он и вовсе показался ангелом. Позднее мама рассказала, что надзирательница тюрьмы для малолеток позвонила ей среди ночи в Калифорнию и сообщила, что ее дочь напала на полисмена, что того госпитализировали и неизвестно чем все это для него закончится! Мама не растерялась, потребовала рассказать все в деталях и наконец сказала: «Так вы пытаетесь мне внушить, что тощая семнадцатилетняя девчонка ударила картонным плакатом полисмена в каске и вы не знаете, выживет ли он?» — после чего надзирательница повесила трубку.

Поднаторевшие в таких делах друзья заверили меня, что поскольку я еще несовершеннолетняя, то мой арест нигде не будет зарегистрирован, и у меня просто камень свалился с души. С тех пор мне ни разу не напоминали об этом инциденте.

Вскоре я свыклась с университетской жизнью. Обе соседки по комнате стали моими закадычными подругами. У меня появился славный приятель, учеба была в радость. В порядке занятий физкультурой я записалась в балетный класс. Балет мне всегда нравился — еще в раннем детстве, когда мама водила меня на спектакли балетной труппы Сан-Франциско, я не могла усидеть на месте от восхищения. Я часто воображала себя балериной, но никогда не стремилась к этому всерьез, хотя и занималась современными танцами в школе, получая от уроков громадное удовольствие. Постепенно балет захватил меня с головой, и я старалась не пропускать ни одного занятия.

На второй год учебы в Риде я начала разочаровываться в этом колледже. Рид до предела обострил мою склонность к интеллектуализму, и я была сыта им по горло. До сих пор помню ощущение, будто девяносто процентов моей жизни я живу головой, но ведь выразить себя стремились и другие части моего существа. Там же для этого почти не было возможностей, поскольку большая часть времени посвящалась учебе. Я решила бросить все силы на психологию, которая по-настоящему меня заинтересовала, но базовые лекции отличались бихевиористской ориентацией и в основном сводились к экспериментам с крысами и накоплением статистической информации — и то, и другое я ненавидела всей душой. Моя экзистеницальная хандра снова набрала прежнюю силу, и снова я стала задумываться, какой, собственно, во всем этом смысл.