Баланс между дисциплиной и личной ответственностью командиров среднего звена — это основа работы в группах и подразделениях ЧВК. Без этого подразделение начинало разлагаться, как команда пиратского судна без строгого кодекса и капитана. Безответственность, трусость, алкоголь, наркотики, мародерство — это ржавчина, разъедающая боевой механизм. Отказ идти в атаку или побег с позиции — трещина в корпусе корабля, способная пустить его ко дну. Там, где не было порядка, происходил перекос. Там, где каждый действовал по-своему, без учета интересов других, рушилась структура, что приводило подразделение к гибели.

У нас изначально не было деления на бывших зеков и вольных. Каждый, кто взял в руки оружие, автоматически становился братом по оружию. Неважно, откуда ты пришел, важно, как ты себя проявляешь здесь и сейчас. Эти простые правила стали нашим бронежилетом против хаоса и разобщенности.

Жесткая дисциплина и отлаженная система управления делали нас эффективными. Командиры советовались с бойцами, решения принимались сообща, но требовалось безоговорочное следование этим решениям. Это было похоже на слаженную работу оркестра под управлением грамотного дирижера: малейший сбой — и гармония рушилась. Это были не просто слова. Это было тем, что позволяло нам идти вперед, несмотря ни на что. Это было тем, что делало из нас «музыкантов».

Мы закрепились в двухэтажке и попытались оборудовать ее для обороны. Но первый же обстрел показал, что сделать это невозможно. Хорошего подвала там не было, а сам дом тут же стал гореть. Сидеть в горящем здании было так себе мероприятием, и мы приняли решение продвинуться дальше и захватить торговый центр в пятидесяти метрах от нас.

Быстро перебежав в него и никого там не обнаружив, мы радостно заняли большое здание с добротным подвалом. Оно имело много выгодных позиций для контроля секторов и подавления возможных накатов.

— Гонг — Абреку? — вызвали мы штаб.

— Ну, чо ты там? — участливо спросил батя, ставший командиром взвода после ранения Гавроша.

— Еще продвинулись и заняли двухэтажку и торговый центр.

— Красавцы вы мои! Молодцы! БК, припасы есть?

— Да, но лишнее не помешает. И подкрепление пусть подтягивается.

— Гонг — Хозяину? — вклинился в разговор командир отряда.

— На связи, — откликнулся Гонг.

— Поздравляю вас с продвижением. Кто там у вас самый главный теперь?

— Абрек организовал все и продвинулся нормально.

— Все! Пусть он там и будет командиром направления!

— Хорошо… Но он кашник.

— Да мне похуй: кашник или нет! Человек зашел! Вы пытались зайти — не смогли! Поэтому пусть будет там за старшего!

— Принято! — бодро ответил Гонг. — Абрек, ты все слышал! Поздравляю!

— Есть.

— Давайте осматривайтесь, и будем двигаться дальше.

Мы поздравили Абрека с новой должностью и стали решать, что делать дальше. С первых минут нашего знакомства в ангаре у меня возникло к нему доверие, которое быстро переросло в безоговорочную веру, благодаря его действиям при штурме. Я даже не понимал, как мы раньше справлялись без него, хотя вроде нормально продвигались и сами. К тому моменту я сильно устал морально и физически. Устал бегать под пулями и разрывами мин, устал отвечать за ребят, доверивших мне свои жизни. «Может, они этого и не хотели, но у них не было варианта меня не слушаться», — думал я с благодарностью к Абреку, который взял на себя это бремя.

— Ну, что будем делать? — спросил меня Абрек. — Нужно, чтобы один из нас тут остался, а второй будет на пятиэтажке руководить. Давай, я тут останусь, а ты, Флир, оттягивайся и пополнение сюда пришли.

— Не, давай вместе. Или тут вдвоем, или вдвоем оттянемся и посмотрим, что там. А тут старшего оставим, — оглянулся я на бойцов, которые пришли с нами, — вон, Стахан пусть остается за старшего. Он дядька ответственный.

— Без базара! Но какой я дядька? Мне чуть за тридцать всего! — легко согласился Стахан.

— А мне чуть за двадцать… — выдохнул я.

— Ладно, — согласился Абрек, — расставим пацанов и пойдем.

Вопли и шум из подвала пятиэтажки были слышны еще на подходе. Мы крикнули фишке пароль и спустились вниз. Там было многолюдно. Только пришло пополнение, и ребята бурно обсуждали новости и делились своими впечатлениями от штурмов и пережитого в них. Кто-то из пополнения встретил своих солагерников и громко расспрашивал о тех, кого давно не видел. Весь этот птичий базар заглушал любые внешние звуки, не позволяя услышать, что происходит снаружи здания. Что создавало реальную угрозу незаметного наката на наши позиции. Новички еще не понимали того, что тут происходит и что является жизненно важным, а старички, поддавшись эйфории от встречи и от того, что они еще живы, напрочь потеряли бдительность. Мы переглянулись с Абреком, и я увидел, как его лицо стало жестче.

— Тихо! — крикнул Абрек, и ближние к нам бойцы сбавили громкость на пол-оборота, но дальние так и продолжали галдеть по инерции.

— Убили шум! — еще громче крикнул он. — Вы что, совсем не понимаете, что мы в ста метрах от хохлов!

— Да, — произнес я почти про себя.

Шум затих, но уже через пять минут то тут, то там самые неспокойные и горлопанистые вновь стали повышать голос.

— Прикинь, я из-за угла высовываюсь, а он по мне как даст очередь! Еле башку спрятать успел, и в ответ ему — на, лови, фашист, гранату!

— И чо он? — открыв рот, спросил боец с лицом наивного юноши, у которого пробивалась редкая щетина.

— Сдох, сука! Я ему после еще полрожка всадил, чтоб не дергался!

Повинуясь стадному инстинкту, бойцы стали повышать голоса, чтобы перекричать соседей, и через минуту уже базарили как в баре после третьей рюмки, активно жестикулируя руками и трясясь от смеха.

Я увидел, как Абрек недобро улыбнулся, вся его фигура собралась и сжалась как пружина. Он прищурил глаза, и выражение его кавказского бородатого лица стало злым и безжалостным. Абрек быстро передернул затвор, поднял автомат вверх и выстрелил в потолок. Шум от выстрела заглушил все остальные звуки и эхом прокатился по подвалу. С потолка брызнули в разные стороны осколки бетона и зацепили несколько человек. Большинство бойцов инстинктивно пригнулись и схватились за каски.

— Хватит орать, придурки! — негромко и жестко произнес Абрек. — Сейчас хохлы залезут сюда, накидают нам гранат, и поедете домой в целлофановом пакете. Вам все понятно?

Бойцы ошеломленно молчали.

— Не слышу!

— Да… — почти шепотом ответили те, кто стоял рядом.

— В следующий раз будет взрывпакет, — предупредил Абрек.

Наступила гробовая тишина, которая продлилась очень долго. После выстрела пацаны начали разговаривать приглушенным шепотом на минимальных частотах.

— Ты что, гонишь? — так же шепотом спросил я Абрека. — А если бы пуля отрикошетила?

— А как их учить еще, если они не въезжают? Они только пришли и не понимают, что тут кругом смерть. Подкрадется ДРГ и вырежет всех. Тут же не только ВСУ, тут — поляки, грузины, американцы. А эти вату катать не будут. Они профессионалы.

Историю о том, что в каком-то отряде ночью вырезали всю группу, я слышал еще в Иванграде, но насколько она была правдива, не знал. Когда ее пересказывали, обычно не упоминали ни название отряда, ни взвод. Она неизменно начиналась со слов: «Однажды ночью в одном отряде группа поставила фишкаря и легла спать…» Ночью к ним подкрались наемники и, из-за того, что фишкарь уснул, по-тихому убили всех, кроме него.

Спустя некоторое время по рации передали, что к нам придет новый командир подвоза и эвакуации, чтобы наладить взаимодействие. Не прошло и двух часов, как в подвал спустился наш старый знакомый Обида.

— Привет, мужики! — поздоровался он и по глазам, которые весело смотрели на нас в прорезь балаклавы, было видно, что он рад нас видеть.

— О! Здорово, Обида! — оживился Абрек. — Сколько лет, сколько зим! Подлечили тебя?

— Да, все нормально. Слышал, ты уже командир тут?

— Я слышал, ты тоже! — радостно ответил Абрек.

— Да. Я же в перерывах между командировками на стройке работал. Руководил бригадами в Москве. Опыт хозяйственный, какой-никакой, имеется. Думаю, справлюсь.

— Чем можем помочь? — спросил я.

— Всем, — кивнул мне Обида. — Там в подвале я Ван Дамма оставил. Пусть командует, как командовал. А мне важно к штурмовикам быть поближе. Пришел глянуть, что у вас тут за помещение, — огляделся он по сторонам хозяйским взглядом. — Для меня в приоритете безопасность медиков, безопасность штаба и безопасность эвакуационной группы. Поэтому я хочу обмануть противника и разместить всех здесь, чтобы он даже не догадывался о том, что в двухстах метрах от него могут быть группы эвакуации и все остальное.

— Круто! — вырвалось у меня от неординарности этой хитрой тактики Обиды.

— Подвал, я вижу, хороший. Мы вполне можем тут все разместиться. И эвакуация, и помощь трехсотым будет оказываться быстрее. Да и поднос БК тоже, — с серьезным видом стал перечислять он свои планы, — учет личного состава, тяжеляки все — СПГ, АГС, ДШК — тоже на мне будут.

— Ясно, — все больше удивлялся я его храбрости и смекалке.

— Я так понимаю, что справа у нас гаражи, в которых может быть много всего полезного и интересного.

— Да, — кивнул Абрек, — машины и другая техника. Когда дальше продвинемся, обязательно нужно там все проверить.

— Таскать вручную из Зайцево накладно. Семь километров туда, семь обратно. Транспорт нам очень нужен. А где твоя машина, на которой ты меня эвакуировал?

— В Зайцево осталась. Как продвинемся, ее тоже бы сюда затащить. Очень надежная техника.

Я еле успевал крутить головой и следить за разговором двух взрослых мужчин с богатым боевым и жизненным опытом, к тому же, соображали они со скоростью ракеты от «Града».

Вечером того же дня мы решили оттянуть всех в середину подвала, который в этом месте был прикрыт трехэтажкой, как щитом. Вероятность прилета и прямого попадания по центру дома была минимальной.

Закончив переезд, мы сели попить чаю и перекусить. Огонь потрескивал под закопченным чайником, который шипел и булькал, как будто ругаясь на людей. Вокруг меня сидели такие же, как и я, люди, и вся разница между нами была в количестве времени, проведенного на войне. И это чувствовалось по повадкам и внешнему виду.

Те из нас, кто был здесь дольше, сидели и двигались иначе. Мы пили чай медленно, как будто впитывая его каждой клеткой своего организма. Наши движения были экономны. Мы давно поняли, что тут нужно бояться не шума, а тишины. Когда шумно, сразу понятно, что уже идет движуха и можно просто реагировать на происходящее. А когда над позициями нависала тишина, все время казалось, что враг готовит очередную подлянку. Становилось тревожно. Потому каждый поневоле либо начинал верить в Бога, либо становился фаталистом. Мы уже знали: если Бог или судьба захочет, ты можешь погибнуть в любую секунду. От случайной мины, от нелепой ошибки или по еще какой-то, пока неведомой тебе, причине. Мы негромко переговаривались, растягивая удовольствие, и за каждым движением был скрыт наш опыт любви к жизни и ее неповторимым мгновениям. Тут мы могли бы дать фору любому говнокоучу, практикующему осознанность.

Пополняхи пили чай нервно, держась за кружку двумя руками, словно боясь, что кто-то вырвет ее и не даст насладиться этой передышкой. Процесс чаепития получался у них напряженным, с постоянными вздрагиваниями и подергиваниями от далеких и близких прилетов. Плечи их были напряжены, в глазах читалось нервное ожидание худшего и желание проконтролировать это и предотвратить. При этом они, конечно, всем своим видом пытались показать полное безразличие к смерти. Их еще не отпустила мирная жизнь, смотреть на них было весело и грустно одновременно.

— А был у нас командир в четырнадцатом, — стал рассказывать боец, который воевал еще в Донецке, — без страха вообще. Мы в укреп хохлячий зашли, а он хавку нашел, сел и ест, как будто это пикник на природе. Спрашиваем его: «Тебе что, не страшно?» А он нам: «Если командир не жрет — бойцы голодные. Если командир не спит — бойцы дерганые». И ведь прав был! Сели, пожрали консервы, чая попили, а потом и воевать как-то стало интереснее!

— Потому что он не дал вам умереть раньше времени от страха, — с усмешкой добавил Абрек. — Личный пример — это все. Командир боится — бойцы ссут. Командир орет — бойцы мечутся, как тараканы. Командир сидит, спокойно пьет чай — все на мази.

— Значит, можно еще чайку подварить, — добавил боец из пополнения, отсидевшего полжизни в лагерях.

Я держал в руках горячую эмалированную кружку и чувствовал, как вместе с чаем в меня вливается что-то большее. Это была не просто вода и заварка. Это был вкус жизни. Вкус тепла, мира и уюта в этом холодном подвале.

— А вы давно друг друга знаете? — спросил я одновременно Обиду и Абрека.

— Когда я пришел, Обида уже тут был.

— Да, это мой второй заход был после первого ранения и контузии. Наши как раз в Клиновое зашли, и я приехал.

— Клиновое было уже наше. Была точка, называлась «Норка» — это перекресток. Перекресток был наш. А от него метрах в четырехстах уже посадки, где были укропы, — быстро вставил Абрек.

— Да, там уже вас привезли. Сначала человек двадцать, а потом еще тридцать, — Обида улыбнулся. — Вы были у нас немножко в таких… Еще вас не запускали на передок, покамест еще были сзади. Как-то пофиг было: ну есть и есть.

— А мы с тобой познакомились позже, — оживился Абрек, — когда пошли на «Железный лес», а оттуда на «Деревянный лес» заскочили, уже там познакомились.

— Да, с Гаврошем. Там второй взвод и четвертый были. Мы через них зашли и за сутки взяли все блиндажи украинцев. Там вы уже себя показали. Там заходило нас больше ста человек. Это уже подразделение нормальное было, уже рексы! По сути, рота: три взвода — это сто человек.

— Да, и потерь тогда меньше было, — с ностальгией прошептал Абрек. — «Деревянный лес» когда зачистили… Первый блиндаж взяли с одной потерей. Был афганец у нас один, позывной Постал. Не из проектантов.

— Прямо из самого Афганистана? Или тут, в России, родился? — удивился я.

— Не помню точно, откуда-то с Подмосковья. Приехал с Афгана. У него жена и дочка в России. Суетной был вообще, ужас! — пояснил мне Обида.

— А как он погиб? — спросил один из пополнях.

— Пуля в лицо, — как бывалый военный, легко и без эмоций, ответил Обида. — Я его как раз на себе вытаскивал. Он умер у меня на плечах, я его пока нес, он вытек. Лицо прострелили полностью. Кровь никак не остановишь, не перевяжешь, ничего. Вверх поднял, на себя положил… На носилках нести его было невозможно. Носилки были такие — плетенка, сетка, — по посадке за ветки цепляется, нести невозможно. И я его на себе вытащил, передал пацанам. Но уже двухсотого передал.

— Я его не знал, — отметил Абрек.

— Назад вернулся, и дальше пошли. Когда заскочили во второй укреп, там сопротивление было жесткое. Там уже были не айдаровцы, мы с ними один раз всего схлестнулись в посадке, и все. Там были такие уже… Помудренее. По трофеям, которые собирали, по телефонам, шевронам видно было, что серьезные. Возрастные все, именно осознанные контрактники.

— Да, я там первого пленного взял. Тоже была история…

— Один бегал, всю ночь нас кошмарил. Мы закрепились, а он бегал и кричал: «Киев! Киев!» И с ВОГов по нам с подствольника стрелял. — заулыбался Обида, рассказывая об этом событии, как о какой-то очень забавной ситуации. — А мы по нему никак не могли попасть. Потом утром мистика какая-то! Рассвет. Сидим в окопе, впереди нас, метрах в тридцати, блиндаж еще один хохлячий. А они такие огромные были, оборудованные, и перекрытий куча. Смотрим, вон он сидит, в телефоне ковыряется, — всплеснул Обида руками. — Гаврош выходит и с трубы по нему. Мы после туда заходим, а его нет, даже остатков.

— Скорее всего, под наркотой был… — предположил я.

— Может. Но куда он делся? Что-то должно было остаться!

— Может, вознесся? — улыбнулся Абрек. — Хотя, они там в Киеве и от веры православной отреклись.

— Значит, в ад провалился, — пожал плечами Обида.

Он неспешно глотнул чая и продолжил:

— Там тоже закрепились, в этом лесу. У нас на втором блиндаже, пока закреплялись — пятеро двести. Артой накрыло. Проектанты… Только пополнение пришло.

— Сразу в первый день? — скрывая испуг, спросил пополняха.

— Угу. Копали окоп, и прям туда, где копали, снаряд прилетел в кучку. Мы их вытащили, убрали и дальше пошли зачищать.

— Ты уже там был старшим группы? — спросил я, вспомнив, что познакомился с Обидой, когда он уже руководил.

— Нет, там я штурмовиком был просто. Вместе с проектантами уже шли. Духу у них было много, а навыка воевать — совсем ноль. Поэтому попадали они из-за этого… Те же растяжки не видели, не смотрели под ноги. Идут и идут, пока по ним стрелять не начнут, — с сожалением покачал головой Обида. — А некоторые были опытные и двигались отлично, не уступали нам, профессионалам, ни в чем. Но большинство, конечно, так себе воины были поначалу.

— Я вот на ходу у Гавроша и остальных всему учился. У Немезиды тоже, — подтвердил Абрек слова Обиды.

— А вот группа эвакуации из проектантов была мощная. Именно за счет их духа вытаскивали из таких мест, из которых нереально было вытащить. Никого не бросали, всех вытаскивали. Иногда даже какое-то превосходство у них было. Потому что ты все равно начинаешь анализировать, как пройти, как что сделать, а пока ты думаешь, он — раз, и вытащил.

— Тогда еще нам не сильно доверяли в штурма ходить, — улыбнулся Абрек. — Да не все и рвались. Думали, в эвакуации легче и безопаснее! — засмеялся он.

— Проектантов тогда старались распределять в равном количестве, чтобы не было проблем. Еще не знали, кто и как себя поведет… Чтобы можно было их контролировать. В группах старались разбавлять трех проектантов одним конторским, чтобы, если что, можно было совладать.

— А сейчас все по-другому. На одного конторского десять кашников! — улыбнулся Абрек сквозь черную бороду своей белозубой улыбкой, весело поглядывая на зеков, сидящих вокруг.

— Так мы уже вместе дошли до «Веселой долины». Пока шли до нее, у нас потери большие были, потому что там мы по открытке двигались, — стал рассказывать Обида дальше. — По низине проходили, от арты особо не спрячешься. По позывным не скажу уже, не запоминаешь особо. Только пришел, не успел познакомиться — уже двести, — спокойным голосом диктора телевидения продолжал Обида. — Из тех, с кем я заходил, с кем приехал, Гаврош и Немезида только остались. Но они оба сейчас триста.

— Немезида штурмовиком с тобой был?

— Он пришел к нам снайпером. Но так как по посадке с СВД не поработаешь, он двигался с автоматом. Сам он с Сибири, егерем дома работал. Потом поехал в Цхинвал воевать. Потом сюда приехал. Его три раза трехсотило пока до Иванграда дошли, — Обида задумался и замолчал.

— А дальше? — не выдержал кто-то из пополнях, завороженный рассказом бывалого ветерана взвода разведки.

— Дальше «Веселая долина», потом «Психушка» и уже пещеры эти меловые, где гипс добывали.

— А «Психушку» как брали? — не унимался пополняха. — Я там просто был перед передком.

— Ее быстро взяли. Зажали тремя взводами. Еще второй взвод был и третий. Хохлы очень быстро попрыгали в машины и уехали.

— Потом мы выдвинулись на «сиськи», — продолжил Абрек. — Потому что посреди поля подсолнечного два холма стояли, заросшие терновником и кустами. По тому, как они выглядели, назвали их «сиськи».

— Может, это от печенегов погребальные холмы? — спросил совсем молодой пацанчик.

— Может быть… — не стал спорить Обида. — Мы закрепились там. А дальше уже Иванград был. А оттуда ты меня, помнишь, уже трехсотым вывозил? — обратился он к Абреку.

— Конечно, помню. Кого я тогда только не вывозил… Я после, на самом передке, где постоянно обстреливали, и никто туда не лазил, нашел схрон хохлячий, — довольно улыбаясь, вспомнил Абрек. — Полез трехсотых вытаскивать и нашел шмурдяк, а в нем сигарет хороших блоками. Мальборо не Мальборо… На любой вкус, как в магазине просто!

— Повезло. Нам последний раз так на втором коровнике повезло! — похвастался я.

— Я взял три пачки и назад. Приполз, а мне пацаны: «Блин, а че ты нам не взял? Че ты все не забрал?» А я им и говорю: «Ага, ребят, сигареты вон там: кто хочет — идите, берите. Я хочу курить хорошие, я туда залез».

— И что?

— Никто не полез! — громко засмеялся Абрек. — Я на протяжении месяца туда лазил постоянно, как в магазин. Когда у меня заканчивались хорошие сигареты, брал там. Четыре пачки возьму, две отдам ребятам, а две — себе. А кто недоволен был, тех туда посылал: «Вот, они там, кто хочет, идите!»

Не успели мы закончить чаепитие, как по краю пятиэтажки стал отрабатывать танчик, сложив весь угол.

— Бля, вот мы молодцы, что так сделали! — удивился я очередному чуду на этой войне. — Мы же как раз в том углу спали. Если бы остались — уже бы всех плитами присыпало.

— Учись, студент! — дружески хлопнул меня по плечу Абрек и подмигнул Обиде.