«Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам».

Это было самое счастливое время суток — время, которое я мог проводить в храме, внутри стен, защищающих меня от внешнего мира, среди икон с ликами Богородицы, Господа, Апостолов и святых. Наш храм был райским уголком в пустыне. Шесть соток обработанных руками заключенных земли с грядками клубники, кустарниками смородины, крыжовника и малины, огороженные фруктовыми деревьями, надежно прятали храм от внешнего мира. В зоне не должно быть никакой растительности, но хозяин разрешил посадить и вырастить деревья и ягоды. Вопреки суровым условиям, земля ожила и заплодоносила. Все, что касалось вопросов веры и содержания храма, находило отклик у администрации и среди заключенных, независимо от степени их сопротивления режиму. Рядом мы разбили маленький парк в память о российских воинах, погибших в бесконечных войнах, защищая нашу необъятную Родину. Сегодня в этом уголке уютной благодати, обволакивающей и согревающей душу, я готовился к проведению вечерней службы и параллельно наслаждался запахом горящих свечей, ладана и дерева, из которого было построено здание.

С верой в сердце было проще тянуть срок. А срок у меня, как и у большинства находящихся в нашей колонии строгого режима, был не маленьким. «…И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла…» — вспомнил я место из «Бытия».

По договоренности с администрацией колонии я работал полдня, а остальное время — грузился за храм. После освобождения предыдущего старосты от его должности, мужики уговорили меня взять на себя это непростое служение общему делу. От должности, как положено, я отказался, а порадеть за общее посчитал для себя честью. Вспоминая, как согласился на это, я улыбнулся.

Дел было много. Постоянно не хватало свечей и утвари. Нужно было все это затаскивать правдами и неправдами с воли. В последнее время часть свечей мы наловчились отливать сами. Такое большое количество свечей, которое необходимо для службы, затянуть было сложно. Нужно было много ходить, спрашивать разрешения и сталкиваться с лимитами.

Что-то привозил Отец Михаил — настоятель нашего храма. Но это было ни о чем. Он приносил в сумках столько, сколько мог поднять в двух руках. А мужикам что? Каждому надо свечку поставить! А то и не одну. Пришлось установить ограничения — не больше трех свечей в одни руки: Иисусу, Богородице и за упокой. В принципе, для истинно верующего человека этого достаточно. Но им постоянно хотелось поставить еще одну: любимому святому или в честь праздника. Я вздохнул, наблюдая, как красиво трепещется пламя одинокой свечи, которую я зажег перед ликом Господа. Приходилось еще решать вопросы человеческие. Разговаривать с мужиками — прихожанами храма, которые нуждались в поддержке и наставлении. Нужно было, в конце концов, просто содержать храм и территорию в чистоте и порядке. Спасибо добрым людям, которые помогли нам затянуть с воли пылесос и другие полезные вещи. Храм — это целое хозяйство, и он требовал нашего ежедневного участия.

Закончив дела внутри, я присел на лавочку у входа и стал любоваться яркими лучами солнца, которые пробивались через низкие ватные тучи, плывущие над Мордовией. Разглядывая косые сполохи живого огня, я в очередной раз стал размышлять о неизбежности и закономерности происходящего со мной. Больше двенадцати лет находясь в тюрьме и зоне, пообщавшись за это время с тысячами заключенных, я убедился, что все, кто находились здесь, были не случайными невинными жертвами, а людьми, всю свою жизнь, изо дня в день, неизбежно шедшими к такому финалу. Порой я спорил на эту тему со своими семейниками, отстаивая простую мысль: «В зоне не бывает случайных людей!»

В эти спокойные минуты я размышлял о вечном, и, по своему обыкновению, перескакивал с мысли на мысль. В голове всплыли старые семейные фотографии с лицами моих предков, которые заботливо хранились моими родителями в пыльных семейных альбомах. Я стал вспоминать историю своей фамилии и почувствовал легкую, теплую грусть. Корнями моя родословная уходила к кубанским казакам, но родился и вырос я в Москве, в Орехово-Борисово. В семье моей было много высокопоставленных военных и чиновников, верой и правдой служащих Государству Российскому и его народу. К сожалению, мой отроческий возраст совпал с развалом СССР и девяностыми. И поскольку кругом была сплошная ореховская братва, я, вместе со старшим братом, поплыл по течению, хватаясь за криминальные понятия о долге и чести, как за соломинку в мире хаоса и общей неразберихи. Погружаясь в эту жизнь, борясь за существование и свой кусок пирога, мне приходилось принимать решения, которые причиняли вред людям и были мне не по душе. Старшего брата, когда мне было шестнадцать лет, убили в бандитской разборке, а я решил пойти в армию и скрыться там от самого себя и навалившихся проблем с родными и милицией. В 1996 году, к радости моих родных, особенно мамы, я попал в славные пограничные войска. Отслужив там два года, я окончательно понял, что армия это мое, и решил после окончания службы вернуться домой и поступить в Московский Институт Пограничных Войск. В то время, пограничники были отдельным родом войск и подчинялись лично Президенту. Последний год службы пролетели незаметно. Офицеры видели, что мне нравится порядок и структура военной службы, и поручали мне военно-патриотическое воспитание молодого пополнения, чем я с удовольствием и занимался. Мне нравилось помогать молодым постигать азы воинской службы. Послушав напутственные речи отцов-командиров, и трижды проигнорировав их предложение остаться служить дальше, я дембельнулся и вновь оказался среди привычного окружения. Выбирая между службой в силовых ведомствах и благородными жуликами, я вновь взялся за старое и достаточно быстро получил несколько колото-ножевых ранений в область груди и сердца…

Пока врачи боролись за мою молодую жизнь, проводя сложную четырехчасовую операцию, я был далеко. В безликом холодном и сером месте. Ужас отчаяния и ощущение полной внутренней изоляции от всего живого наполнили меня: какие-то серые и бездушные существа волокли мое тело и сознание все дальше и дальше, к чему-то пустому и бессмысленному. Люди по ошибке думают, что противоположностью любви является ненависть. Но это не так. Ненависть — это очень сильное чувство. Противоположностью любви является безразличие и отсутствие интереса. Духовная смерть во сто крат хуже смерти физической. В этом сером городе я на несколько минут соприкоснулся с этой всепоглощающей пустотой и очень сильно испугался. Но явился свет, я очнулся и пришел в себя. Придя в сознание, я постарался вытравить из своих воспоминаний этот неприятный момент, и списал эти видения на недостаток кислорода и действие обезболивающих средств. Но совсем забыть это состояние не получилось, и периодически оно накрывало меня с головой, пытаясь утащить «…во тьму внешнюю…».

После операции меня специально зашили простым, не классическим швом, чтобы было проще расшивать в морге, но, к удивлению всех присутствующих врачей, я выжил. Для консилиума врачей это стало необъяснимым феноменом, а для меня вторым шансом понять, что я не хочу возращения в серый город.

Дальше была тюрьма, где я просидел до суда три года. У меня было много времени и пытливый ум. Эти два фактора позволили мне продолжать искать то, что я пытался обнаружить с самого детства — четкий и понятный закон, которому необходимо следовать в этой жизни, чтобы чувствовать себя счастливым. Криминальные понятия и арестантский уклад хоть и помогали структурировать этот хаос, но отвечали только на поверхностные вопросы повседневной жизни и выживания в этом мире. А мне хотелось чего-то более понятного, простого и одновременно глубокого, и универсального. Каждый день, просыпаясь и осознавая, что «Я — есмь», я тут же думал: «Я не просто «есмь», «я есмь» в тюрьме!» Все, что меня окружало — было тюрьмой! А тюрьма — это такое место, где необходимо помогать друг другу. Если там не будешь участвовать в важных мероприятиях, то можешь не выжить. Тебя жизнь выкинет за обочину, и будет еще хуже. «…Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби…» — мне нравилась эта цитата из Евангелия от Матфея, которая всякий раз всплывала в моей голове в минуты напряженных отношений в тюрьме и на зоне. И, конечно, я участвовал тут в том, что укладывалось в мои представления о правильной жизни. Тем более, что достаточно быстро мужики начали просить, чтобы я помогал им, поскольку у меня самого жить получалось неплохо. Издревле так повелось, что в тюрьме того, кто умеет жить, грузят дополнительной ответственностью за других мужиков. Здесь я не просто плыл по течению, а именно активно жил тюремной жизнью.

Уже в тюрьме я начал понимать, что в мире есть некий высший порядок. Что нами руководит что-то, пока мне непонятное и неведомое. Какой-то закон, который я искал, сколько себя помнил. И он выше всех остальных правил, которые я знаю. Я зацепился за эту идею и начал… Начал с малого — молитвы читал, утренние и вечерние. Святых Отцов стал читать, чтобы получить научение и наставление. Чтобы к моменту серьезного изучения Библии, уже быть немного просвещеннее и не ошибиться в выводах. Так я стал находить для себя ответы, которых у меня раньше не было.

А когда я приехал на зону, там была отрада — этот храм. Я повернулся и внимательно осмотрел здание храма, как бы проверяя, что он действительно существует, и это не сон. «…Вот, Я говорю тебе: ты Петр, и на этом камне Я воздвигну Церковь Мою, и силы ада не одолеют ее…» — вспомнил я слова Господа. Храм был.

Нам разрешали проводить крестные ходы. На Крещение мы окунались. Это был луч света. В храм приезжал батюшка Михаил с монахами. Этот батюшка светился и пах правдой и жизнью. Он был молодой и жизнерадостный. И службы, которые он проводил, были светлыми и душевными. Это была отдушина, спасавшая меня. И я понимал, что действительно есть добро, и есть зло. Есть то, что созидает и сотворяет, и есть то, что разрушает и убивает. В зоне было много негатива — но храм и молитва выручали.

Я очнулся от своих воспоминаний, понимая, что наступил вечер и начался съем с работы. Судя по времени, сейчас из рабочей зоны, отряд за отрядом, в жилую зону потянутся мужики. В это время в воздухе появлялась какая-то напряженность. Какое-то человеческое электричество. И эта энергия начинала искать выход. А выход в зоне один — общение. Передача сарафанных новостей по радио «ЗК-FM». Первым мимо храма прошел Мишаня. Проходя мимо, он поймал на секунду мой взгляд и улыбнулся: «Завтра, Вань. Завтра…»

Следом за ним шел Кемеровский. Лицо и вся его фигура выражали усталость, но увидев меня, он улыбнулся мне морщинками своих глаз и почти беззвучно сказал: «Братуха… Завтра», — и еле заметно кивнул головой. У меня не было повода не верить им, но доверие — это такая штука, которую нужно еще достать откуда-то из глубины. А для этого я должен был дождаться самых главных и близких, и именно от них это услышать. Первым пришел Сашка Юдин. Он был очень кротким и верующим человеком. Поэтому он смиренно, не показывая свои эмоции, перекрестился на храм, и сухо и осторожно сказал мне: «Наверное, завтра, Вань». Я кивнул ему в ответ и молча проводил его взглядом. Я верил Сашке, но мне не хватало самой малости. Я ждал самого главного — Серегу Максименко. Его я увидел издалека. Эту здоровую мужскую глыбу, которая, не спеша приближалась ко мне. Он не выглядел мускулистым бодибилдером. Он просто был здоровым по своей природе. Настоящим русским мужиком, крепким телом и духом. Когда он, как айсберг, навис надо мной, я посмотрел на него снизу вверх, потому что он был выше меня на голову. «Завтра, — сказал он утвердительно, глядя твердо и уверенно мне в глаза. — Завтра наша жизнь изменится навсегда». Мы крепко обнялись, чувствуя ликование во всем теле.

— Двенадцать лет я ждал этого! — прошептал я, сдерживая эмоции и чувствуя, как колотится мое сердце.

— Я знаю, Вань, — ответил он и посмотрел в небо. — Чувствуешь, как будто даже солнца больше стало? И греет сильнее!

— Слава Богу! — ответил я, не находя других слов.

На вечерней службе было намного больше народа, чем обычно. Службы мы старались проводить согласно канонам, установленным церковью, и совмещать их с режимом: утренняя служба была после утренней проверки, а вечерняя проводилась после проверки вечерней. По субботам мы читали молебен за упокой. Службы в обычные дни проводили заключенные — я, Сашка, или Серега. Мы старались вовлекать побольше людей. Можно было просто прийти, постоять, послушать. А можно было поучаствовать. Когда люди участвуют, читают молитвы по очереди, то начинают задавать вопросы. Начинают узнавать больше о церкви и читать книги. Тут то и начинается их духовная жизнь. В голове и душе появляются новые принципы, выходящие за рамки личного эгоизма и наставляющие сверять свои мысли и поведение с высокими требованиями веры.

Обязательным в начале службы был звон колоколов. У нас их было пять. Колокола — это радость души. Когда звонят колокола, душа ликует. Даже мусульмане кайфовали от этого. Очень редко бывало, что мы не звонили. В такие вечера зона волновалась. Звон колоколов был сигналом и символом, что все идет по установленному порядку. В этот вечер мы звонили сильнее и дольше обычного. После службы я нашел Серегу и так посмотрел на него, что он все понял без слов.

— Иван, не мороси. Завтра все точно будет. Без базара. Можешь готовить баул.

У Сереги был близкий, который был приближен к главному, сообщавший ему достоверные сведения.

— Да, у меня давно все готово. Но перебрать его еще раз стоит.

— Я даже перед этапом так не волновался, как сейчас, — я пожал ему руку, закрыл храм, и мы пошли в жилую зону к баракам, чтобы подготовиться к завтрашнему дню.

Я зашел в каптерку и забрал оттуда свой баул. Нужно было еще раз все пересмотреть и подготовить вещи самым тщательным образом. «Что значит собраться для зека? — задал я себе мысленно вопрос, и тут же сам на него ответил. — Это значит, что все его вещи, все, что у него есть, он должен унести с собой: от спичек с иголкой до одеяла и, возможно, даже любимой подушки. Нужно постараться собрать и разместить в бауле все вещи, которые могут пригодиться в дороге. А дорога может быть длинная!» Я стал аккуратно выкладывать вещи на шконку и раскладывать их ровными рядами. Здесь были мыльно-брильные принадлежности, вакса, щетка для ботинок и сами ботинки. Трусы, майки, носки… Одежда, вплоть до фуфайки и шапки, чтобы не мерзнуть и не болеть. Я вспомнил тюрьму и стал про себя комментировать воспоминания: в камерах окна всегда открыты, особенно ночью. Ночью они превращаются в дорогу с веревками, натянутыми между камерами, по которым идет тюремная почта. От записок до ништяков каких-то. Поэтому, по возможности, должно быть все, что согревает и сохраняет жизнь и здоровье. Я нащупал особый пакет в сумке и достал его на свет божий. Чай! Чай обязательно! Без чая не существует ни одного зека. Потому что чай — это источник витаминов и антисептик, который лечит болезни. За чаем же происходит залечивание ран душевных. За чаем ты мечтаешь о доме и вспоминаешь хорошее из прошлого. Кружка чая с утра согревает и наполняет теплом. И если у тебя в бауле нет чая, то какой ты зек… Ты чухан какой-то. Откуда ты, если у тебя нет чая? Еще сигареты! Да, сигареты всегда должны быть, на несколько дней вперед. Даже если не куришь, сигареты — это валюта, как и чай. Они никогда не бывают лишними. Мысленно, по давней привычке, разговаривая сам с собой, я рассматривал вещи, разложенные передо мной. Все ли я собрал?! Кружка, ложка, тарелка. Всякие нужные штучки: баночки, скляночки, пакетики. Обязательно пакетики! Чтобы что-то зафасовать, что-то запечатать, если что-то нужно будет провезти тайно. Все это необходимо. И так, по мелочи, всегда набирается баул! Минимум баул… А то и два. Я стал аккуратно, вещь к вещи, складывать свои пожитки обратно в большую сумку установленного образца, пошитую на промке. Вообще зек без баула — это не зек! Это непуть какой-то, неспособный ни на что! Потому что, если у тебя нет порядочного баула, то ты замерзнешь и умрешь с голоду. И чем строже режим, тем важнее баул, со шмурдяком, нажитым по тюрьмам, этапам и зонам. Иногда люди месяцами по этапу катаются, а некоторые годами. Я огляделся по сторонам и увидел обычную жизнь барака. Барак никогда не спал. Ночью, на строгом режиме, и происходят основные движения.

Чем отличается строгий режим от общего? Да просто серьезностью подхода к заключенным. На общем можно проканать, так или сяк. Там все попроще. Общий режим еще болтает, как сороки. Строгачи более сдержанны. Тут слова уже весят. Ну, как правило, строгий — это от десятки и выше, плюс-минус. На строгом все тяжелее. Передачки получаешь реже — всего раз в три месяца. Так что каждая мелочь имеет значение! Потому что тебе надо протянуть до следующей передачки. А может быть такое, что тебя лишат передачки, и нужно будет тянуть уже полгода. Ты должен быть готов ко всему. Без магазинов и банковских карточек. Без возможности пойти купить, что нужно. Все достается с трудом и имеет особую ценность. Поэтому отношение к вещам и баулу соответствующее. Отсюда эта щепетильность и бережливость. «Потому что в бауле вся твоя жизнь!» — убедительно сказал я вслух, сам не замечая того. Осекся, замолчал и продолжил про себя, застегивая замок на бауле: и это происходит не один день. Не два. Не месяц… Это происходит годы! Десятки лет! Это въедается в тебя до автоматизма. Твой баул — это часть тебя. Твоя квартира и твой счет в банке. Вся твоя жизнь в этом бауле. Сверху я положил собранные за годы книги и отнес сумку назад в каптерку.

Видимо, устав от напряжения многодневных переживаний, вырубился я в тот вечер очень быстро. Качественно, практически без сновидений поспав, я проснулся до подъема, заварил и попил чая с семейниками: Серегой и Сашкой. После обычных мероприятий: зарядка, проверка — прошла информация, что на промку мы сегодня не выходим.

— Это конечно нонсенс, — отхлебывая чай из чифирбака, негромко сказал Сашка. — Ладно, нас не вывели на работу. Но что бы подхоз не вывели, это просто фантастика! Бедная наша животина сегодня останется не кормленная с утра.

— Сегодняшнее событие это навроде землетрясения, или извержения вулкана, — кивнул Серега и улыбнулся.

— Ну, что братва? Двинули? — поднялся я, широко улыбаясь, слыша, как отрядник стал подавать команды на выход и общее построение.

Перед выходом из локалки каждый отряд проходил через шмон. За почти десять лет нахождения в зоне, я видел сотни досмотров, но в этот раз нас пропустили через царь-шмон! Каждого из нас досматривали двое сотрудников с металлоискателями и средствами обнаружения запретов, буквально раздевая до трусов. От сотрудников следовали короткие и четкие команды, которые необходимо было выполнять. Во время шмона встречались два человека, по сути своей, ничем не отличающиеся друг от друга. Кроме одной простой вещи — власти! Полномочия и права, данные контролеру государством, в десятки раз превышали права другого. И именно эта власть, давала право одному человеку приказывать другому. Но власть — это всегда внешний фактор. Пока еще не придумано способа залезть в душу заключенного… Очередь дошла до меня и я, повинуясь командам, стал подвергаться обыску. Согласно требованиям, на мне не должно было быть ничего железного: ни булавки, ни заколки, ни ремня. Сотрудники прощупывали меня своими умелыми пальцами и руками, снимая кепку и проверяя волосы. Они проверили каждый сантиметр моей одежды: воротник, рукава, штанины и полностью обхлопали тело. Заставили снять ботинки и показать, что в них ничего нет. Тщательность досмотра говорила о невероятной важности готовящегося мероприятия. Особенно тщательно и долго проверяли тех, кто был склонен к противоправным действиям и неповиновению администрации. С самого начала стало понятно, что вся процедура затянется надолго. Но мне было все равно. Я знал, что меня ждет после этого и внутренне даже получал удовольствие от растянувшегося процесса.

Как правило, все передвижения заключенных происходят в строю и в сопровождении сотрудника, поэтому общение, между нами, часто тоже происходило в строю. Говорить в такой ситуации необходимо лаконично и так, чтобы контролер не докопался до слов и вообще не понял, о чем идет речь. Слова должны быть четкими, значимыми и весомыми. Заключенный строгого режима — это спартанец. Он конкретен и максимально немногословен. И там, где слово можно заменить жестом или мимикой, это делается автоматически.

Было часов одиннадцать, когда нас вывели на общий плац и выстроили по отрядам. Пока мы ждали и по-тихому общались, а сотрудники досматривали последний отряд, раздался гул летящего вертолета. Мы, как обычно, стояли вместе с Сашкой и Серегой. Каждый из нас задрал голову, пытаясь рассмотреть это невиданное чудо, которое приближалось к нашей колонии.

— В зоне сядет? — предположил Сашка.

— Места маловато. Да, и вторая зона через дорогу. Они в обе пойдут.

— Значит, в деревне, — подвел итог Серега, и я кивнул ему в знак согласия.

От двойных ворот и двух локалок, до плаца, на котором мы стояли колоннами, было метров пятьдесят. Живя в тюрьме и лагере, ты привыкаешь к тому, что вокруг замкнутое пространство, из которого нет выхода. Ни одного. Вокруг тебя всегда есть стены и заборы, которые ограничивают твой мир. И единственный выход из этой клетки — это ворота. Массивные, железные и давящие своей массой на психику. Въезд в зону устроен таким образом, что ворота имеют систему шлюза. Когда открываются одни ворота, чтобы впустить машину, то вторые обязательно закрыты, и они не откроются до тех пор, пока не закроются первые. Все это сопровождается специальными шумовыми эффектами: визгом сигнализации и скрипом самих ворот, напоминающих врата древних крепостей и цитаделей с их ржавыми цепями и заклепками. В этот день мы стали свидетелями чуда, которое не происходило никогда. Мы услышали характерный звук открывающихся ворот и увидели, как обе массивные створки одновременно поехали в стороны, полностью открывая путь на волю. Краем глаза я заметил лицо лейтенанта — сотрудника оперчасти, который стоял к нам ближе всех. Рот его медленно открылся, и он с испугом стал оглядываться по сторонам, пытаясь понять, побежим мы в ворота сейчас или через минуту? По рядам заключенных прокатился невнятный гул. Вид настежь открытых ворот был настолько поразительным, что все семьсот человек смотрели в этот просвет, как на лифт в райские кущи, не понимая любоваться этой картиной маслом, или воспользоваться ситуацией?!

— Ни хуя себе! — услышал я чей-то вздох сзади. — А так можно было?

«Лишь бы какая-нибудь перхоть не ломанулась, — подумал я с испугом, оглядываясь на заключенных и ворота. — Если сейчас кто-то побежит, плакала моя мечта!»

— Спокойно, Ваня, — твердо сказал Серега, видимо прочитав в моих глазах желание броситься к этим воротам и защищать их грудью от желающих в них проскочить. — Они знают, что делают.

Не успел он договорить эту фразу, как в ворота зашли два ничем не примечательных человека, по повадкам которых было понятно, что лучше всем стоять как приклеенным и не дергаться. Когда долго сидишь в тюрьме, начинаешь интуитивно, по малейшим деталям чувствовать людей и то, что они из себя представляют. Эти хищники пахли силой и смертью.

Вслед за этими двумя в ворота не спеша въехал светлый микроавтобус и остановился посередине плаца. Когда он проехал, я увидел второе чудо. Ворота зоны строгого режима, так и остались открытыми настежь.

— Ты это тоже видишь? — спросил я Сашку, стоявшего рядом.

— Собственными глазами.

— Какое-то чудо Господне! — добавил Серега.

В груди на мгновение возникло такое чувство, какое у меня было в детстве, когда заканчивался страшный фильм. Я называл его «страшно-интересно»! Дверь в микроавтобусе открылась и из нее легкой, уверенной походкой вышел герой Российской Федерации, герой Донецкой Народной Республики, герой Луганской Народной Республики Евгений Викторович Пригожин. Одет он был в простую военную форму. Выглядел так же, как на роликах, которые мне показывал Серега — коренастым мужчиной с тяжелой челюстью и недобрым взглядом. Он молча сделал жест рукой, показывая, что нам всем можно не соблюдать строй и подойти.

— Подходите ближе, — сказал он голосом человека, имеющего власть и полномочия. — Не ссыте, сегодня можно не по режиму.

Оглядываясь на администрацию в ожидании привычных выкриков и наказаний за нарушение правил, мы, ломая построение, собрались вокруг него. Выкриков и команд, останавливающих наше хаотичное движение, не последовало. Пригожин выдержал паузу, и когда толпа успокоилась, начал говорить.

— Я представитель частной военной компании ЧВК «Вагнер». Вы, наверное, уже слышали? Уже проскакивало в СМИ. Мы длительное время, почти десять лет, воевали в разных странах, отстаивая интересы нашей Родины. Сейчас пришлось воевать на Украине. У меня есть полномочия набирать в компанию любых заключенных, с любых зон, с любыми статьями и сроками. Естественно, по вашему желанию, для работы с нами. Условия работы, следующие: воюете полгода. Через полгода получаете помилование и награды. Плюс к этому… В течение полугода зарплата сто тысяч рублей в месяц. И, премия. Так называемые — боевые. Пять миллионов рублей — «груз 200», компенсация в случае вашей гибели, по вашему завещанию тому, кому вы их отписываете… Это хорошие новости! — по рядам заключенных пробежал нервный смешок. Выдержав короткую паузу, Пригожин продолжил:

— Теперь реалии. А они следующие: «двухсотые» — пятнадцать процентов; «трехсотые» — около тридцати процентов. Перевожу на русский язык. Из ста человек — пятнадцать вернутся в цинке. Тридцать будут ранены. Из них большая часть вернется в строй. Поэтому помните эти цифры, когда будете принимать решение, идти к нам или нет.

Трудно было представить себя среди этих цифр, да и вообще хотелось видеть себя через полгода уже с наградами и деньгами едущим домой.

— Хорошо базарит, Ваня, — прошептал мне на ухо Сашка.

— Угу, — на автомате пробубнил я.

— Вроде все складно… — продолжил он, желая разделить со мной свои мысли, как он это привык делать всегда.

— Давай после, — мягко оборвал я его мысли вслух. — Слушай внимательно. Он же нас на священную войну зовет. За свободу и Родину!

Сашка замолчал, а Евгений Викторович продолжил вбивать в наши головы информацию своим голосом-кувалдой:

— Теперь о самой компании… Мы были вне закона много лет. Есть статья за наемничество. В интересах Родины, мы чепушили в разных странах правительства. Делали перевороты и выигрывали войны. За то время, пока мы были военизированной ОПГ, с танками и самолетами, сложился определенный кодекс, который немного отличается от законов Российской Федерации. В рамках этого кодекса мы живем только на войне, — он оглядел всех своим тяжелым, сверлящим взглядом из-под нависшего лба и продолжил:

— Есть три греха, за которые мы расстреливаем на месте. Грех номер один! Это дезертирство. Никто без приказа командира не дает заднюю. Все выполняют общую задачу. В этом залог успеха нашей компании. Грех номер два — это алкоголь и наркотики. В любом виде и в любом количестве. В зоне боевых действий их употребление карается так же, как и грех номер один. Пока вы с нами, вы в зоне боевых действий. И грех номер три — это мародерка. Вы убиваете противника, и он ваш. Забираете все что угодно вместе с жизнью. Мирняк не трогаем. Сами к себе относимся с уважением, сохраняя свое лицо. Пальцы с кольцами не отрезаем, зубы золотые плоскогубцами не вынимаем. В сексуальные отношения с мирняком не вступаем. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Ни с крупным, ни с мелким домашним рогатым скотом.

Большая часть заключенных засмеялась. Пригожин был дипломатом и понимал, с каким контингентом имеет дело. Шутка была пошлой, но понятной для большинства мужиков, и немного сняла напряжение.

— Кто нам нужен? Конечно, вы все молодцы. Нужны все, но идеальный кандидат для нас это… Илья Муромец со строгого режима, судимый не в первый раз.

Я оглянулся на своих семейников и быстро прикинул, что мы подходим. Хоть Серега и был меня старше, но легко мог бы уделать любого тридцатилетнего. Пригожин, тем временем, перечислял необходимые достоинства для кандидатов, понимая, что на строгом много возрастных заключенных:

— Это двадцать пять — сорок пять лет от роду. Крепкий, уверенный в себе зек, отсидевший от десяти, до пятнашки и более. Желательно не раз за убийство, тяжкие телесные, разбой и грабеж. Если администрацию или ментов отпиздил, то тем более! — подлил он елея в арестантские души, натерпевшиеся за годы заключения.

— Нам нужны ваши криминальные таланты! Я сам отсидел десятку, прежде чем стать героем России… Благодаря своим талантам, которые мне очень помогают в жизни. Уверен, что у каждого из вас их намного больше! Теперь — кого мы не берем. Не берем никакие виды опущенных, чтобы вам было уютно воевать в вашем коллективе. Мы чтим и соблюдаем все понятия. Не берем маньяков и насильников, если это не явная подстава. И к наркотической статье 228 относимся с осторожностью.

Говорил он еще минут десять. И, хотя использовал витиеватые матерные обороты, направлены они были в души и умы заключенных. Это был и современный Степан Разин, который обращался к вольным казакам, призывая их в поход, и товарищ Сталин, который в минуту опасности для страны, неожиданно, вместо привычного «товарищи», обратился к народу: «Братия и сестры»! Евгений Викторович был наш. Он знал, что нужно заключенным и понимал, что мы хотим услышать. С первых же его слов стало ясно, что он глубоко в теме тюремной жизни и войны. Заключенного, который только и выживает за счет интуиции и умения распознавать фраеров и прочих фуфлыжников, трудно обмануть. Пригожин не просто вызывал доверие, он заряжал своей непоколебимой уверенностью в правильности выбранного пути. Он не агитировал, не обещал золотые горы, не ссал в уши, он говорил правду: «…Да, вы можете погибнуть. А может, навсегда обелите свое прошлое и создадите будущее для себя и своих детей. Можете перестать винить себя и опускать глаза перед родными и близкими. Вы можете вернуть доброе имя и уважение к себе, независимо от предыдущих грехов и вашего положения. Вы можете применить свою отвагу, дерзость и агрессивность в нужном русле…».

Он давал нам право быть мужчинами, отстаивающими свою честь и свободу с оружием в руках. А кому это важно — заработать денег и получить награды. Он стоял от нас в пяти метрах и был уверен в себе на тысячу процентов.

— Вопросы есть? — оглядел он нас, глядя в глаза.

— А нас на пушечное мясо не кинут? — выкрикнул кто-то чуть правее от меня.

— Как только вы подпишите контракт с ЧВК «Вагнер», вы станете полноценными, свободными сотрудниками и ничем не будете отличаться от всех остальных. Вы будете выполнять точно такие же функции, как и те, кто пришел с воли. К вам будут относиться точно так же. Без привилегий и поблажек. Вы будете воевать среди моих ребят, которыми я дорожу, — он говорил, не отводя глаз, встречаясь с каждым из нас глазами. — Ответил? — толпа одобрительно загудела.

Ответив еще на несколько вопросов, Пригожин оглядел наши ряды.

— Ну, все. Мне пора. У меня впереди еще пять зон, кроме вашей. Рад буду видеть вас в рядах нашей компании. Ну а те, кто выберет не ехать… Это тоже понятно. Жизнь — одна. В зоне оно спокойнее и сытнее, — подбросил он напоследок дров в топку мужского и пацанского. — А тех, у кого есть настоящие яйца, мои ребята будут ждать там, — указал он на здание штаба.

Дождавшись пока за минивэном Пригожина закроются ворота, мы пошли записываться. К штабу выстроилась длинная очередь, но мне было уже все равно. Я готов был ждать тут до утра. И Саня, и Серега были со мной. До этого, конечно, я думал, что кто-то из них останется, чтобы смотреть за храмом, но посмотрев им в глаза, я понял, что разговаривать бесполезно. У каждого из них были дети и свои представления о Родине и чести. Они знали вес слов и разговаривать тут было не о чем. Запись для меня и моих близких прошла быстро. Я вошел в комнату и с порога заявил сидевшему за столом сотруднику ЧВК «Вагнер»: «Я из секретного списка. Вы посмотрите там у себя». Он с интересом посмотрел на меня, порылся в своих бумагах и кивнул головой.

— Тебе семь месяцев осталось? — я кивнул. — И для чего ты едешь? Смысл?

— У меня дед возглавлял подразделение НКВД по борьбе с незаконными формированиями на Западной Украине и погиб там в 1955 году. Похоронен там же. Хотелось бы его оттуда забрать, — чтобы долго ничего не объяснять, быстро выпалил я.

— Вопросов нет. Ты с нами, — он коротко и крепко сжал мне руку.

Вечерняя проверка в лагере начиналась в шесть вечера, и до ее начала записались еще не все желающие. Случилось еще одно чудо, и проверку перенесли. В итоге записалось нас сто восемьдесят семь человек из всей зоны, сто из которых забраковали. Хотя на тот момент меня это совсем не интересовало. Я был очень окрылен тем, что ехал на святую войну и мог обелить свою биографию. Я чувствовал себя разбойником, которого в последний момент помиловал Иисус: «…Мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю…».

С этого дня режим для нас остался в прошлом. И отношение к нам и вся ситуация в лагере поменялись. Лагерь как будто разделился на две части. Были «мы» и все остальные. Нас поселили на облегченке, предварительно выселив оттуда всех, кто там проживал. Хозяин зоны мог отдать под нас любой другой барак, но нам отдали именно этот. Облегченка — это барак облегченного режима, в котором, во-первых, кровати-шконари в один ярус; во-вторых, там два телевизора! И свое помещение для приема пищи. И, в-третьих, нас полностью освободили от любых видов работ. Делай, что хочешь. Хочешь лежи, хочешь ешь. Но главное, что поменялось, это отношение к нам администрации и сотрудников. Они стали разговаривать не на «Вы», конечно, но с теплотой и уважением. Мы как будто превратились в людей, которые больше не были преступниками.

Все занимались чем-то своим, физически и духовно готовясь к отправке. А у меня был храм. На следующий день меня вызвали в оперчасть, и я, немного волнуясь, пришел туда в назначенное время.

— Может, останешься, Иван? Кто же за храмом будет смотреть? — с ходу попытались меня уговорить оперуполномоченные.

— Там останется человек, — быстро ответил я, чтобы пресечь дальнейшие уговоры. — Можете меня даже не уговаривать. Я еду на войну!

— Мы, конечно, понимаем, что ты уже мысленно уехал, но, как говорил товарищ Сталин: «Попитка, не питка», — улыбнулся капитан.

— Может, и вы с нами? — вдруг обнаглел я, решив, что тоже могу их агитировать.

— Спасибо за приглашение. Мы подумаем, — просто ответил он и сразу же добавил. — Ладно, давай, иди, готовь своего человека. Пусть придет познакомиться.

— Хорошо… — поднялся я со стула и надел кепку. — Вопрос есть.

— Говори.

— Нам бы службу провести. Перед отъездом. И братья мусульмане тоже просят муллу пригласить, внеурочно.

— Дело понятное. Позвоним им. Удачи тебе, Иван.

— Спасибо. И вам всего хорошего, — попрощался я и вышел.

Пока мы собирались в дорогу, нам готовили документы. За три дня сотрудникам было необходимо подготовить и оформить огромное количество бумаг. На третий день к нам приехал отец Михаил, и мы провели очень душевную службу, на которой были не только заключенные, но и сотрудники. То ли от эйфории, то ли от торжественности момента, мне казалось, что голоса наши звучат более искренне и ярко. Я смотрел по сторонам и видел в каждом из заключенных, стоявших на службе в храме, Опту. Раскаявшегося главаря разбойников из Козельска, принявшего монашеский постриг и заложившего фундамент Оптиной Пустыни. Слова молитвы Оптинских старцев часто поддерживали и направляли нас в начале дня: «Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на все Святая воля Твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого, не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь».

После службы мы вышли все вместе с батюшкой на нашу аллею, которую заложили в честь «Воинов, павших за Отечество», и еще раз получили от него благословение. Дождавшись, когда все выйдут из храма, один из контролеров, сделал шаг вперед и попросил слово. Мужики молчали, ожидая, что он скажет.

— Мужики… Я, от лица всех сотрудников колонии, хочу поблагодарить вас за ваш выбор и ваше желание защищать Родину, — начал он немного официально. — А проще говоря… Простите нас, если кого обидели, вольно или невольно. В общем, такое дело. Если что, не поминайте недобрым словом.

Мы стояли напротив сотрудников в тени нашего храма и смотрели в глаза друг другу. Длилось это буквально несколько секунд. Молча, кивком поблагодарив друг друга, за понимание, мы почувствовали себя свободными людьми. То, что сделал контролер, было не по уставу, но очень по-человечески.

— Иван, а ты кого за себя оставишь? — спросил у меня отец Михаил.

— Да хотел вон Сашку… Так он тоже записался, — он молча улыбался, слушая, как я отчитываюсь за него. — Двое детей говорит. Хочет для них будущее подчистить.

— А второй Ваш помощник? Сережа.

— Так и тот тоже, записался. Есть человек один, я его подготовил.

— Ну, на все воля Божья. Разберемся как-то, — перекрестил нас батюшка и, попрощавшись, уехал.

Двадцать первого сентября, в день Рождества Богородицы, в четыре часа утра, мы поднялись и потянулись со своими баулами к шлюзу. У шлюза нас встречало все руководство колонии.

— Ну, что мужики… — начал хозяин зоны. — Благодарим вас за ваш выбор! Что не посрамили нашу колонию и добровольно пошли выполнять свой долг. Не подкачайте. Спасибо вам.

— И вам спасибо. Не поминайте лихом…

Вчера у храма и сегодня у шлюза я увидел всю суть православной души. Еще неделю назад мы были врагами, которые с огромным недоверием и затаенной ненавистью относились друг к другу. И вот прошло несколько дней, и наше решение пойти на войну убрало все наносное и лишнее. Сдуло и с нас, и с сотрудников все ненужное. Поставило нас всех в один ряд перед лицом смерти и опасности и очистило нас до состояния ближнего — подумал я, вспоминая притчу Иисуса о добром самаритянине.

В шлюз заехал автозак, и мы стали загружаться в него, в привычном режиме. Но даже окрики конвоиров были какие-то добрые и почти формальные:

— Фамилия?

— Иванов Иван Иванович. Статья такая-то, часть такая-то.

— Пошел!

— Фамилия?

— Ибрагимов Ибрагим Ибрагимович. Статья такая-то, часть такая-то.

— Пошел!

Все восемьдесят семь человек, которых отобрали представители ЧВК из нашей зоны, запихнули в две машины, и мы тронулись. Мне было все равно, что эти машины рассчитаны на меньшее количество человек. Нам было не привыкать. Мне, конечно, не хотелось получить увечья и остаться инвалидом, но смерти я на тот момент не боялся. Я уезжал на войну. От тоски, злости, стыда и своего прошлого. И наше особое положение чувствовалось даже в машине.

— Как дела, мужики? — спросил конвоиров кто-то из заключенных.

— Да, ничего, но подустали… — по-простому ответил один из них.

— А чего устали?

— Вторая ходка уже, а нам еще третью делать. Сейчас еще к нам с «копейки» машины присоединятся и поедем.

— И много нас уезжает? — не надеясь на ответ, спросил я.

— Тысяча сто девятнадцать человек с нашей ветки, — легко и по-доброму ответил конвоир. — Мордовия не подкачала.

— Курить можно? — ради прикола спросил мой сосед.

— Курите, чего уж там… — с грустью в голосе ответил старший конвоя.

— Чудны дела Твои, Господи!

Ехали мы долго. За это время, наверное, можно было бы долететь из Калининграда в Хабаровск. Не могу сказать, что в дороге мы спали… Так, кемарили, по-тихой.

Этап — это изматывающая дорога. «Не каждый военный так перенесет этап, как зеки», — думал я, закрыв глаза. Мы действительно привыкшие, но сил на разговоры не было. Да и вообще, заключенные со строгого словами разбрасываться не любят, поэтому мы чаще дремали.

Несмотря на пониженные дисциплинарные требования к нам со стороны конвоя, по дороге не произошло ни одного инцидента. Такого братства и единства я не встречал за все отсиженные годы. Обычно на этапе обязательно находилась какая-то чесотка, которая все портила и создавала проблемы. А сейчас мы ехали, сидя друг у друга на головах, понимая, что мы выше того, что нас волновало еще недавно. Мы ехали на войну. Мы ехали за новой жизнью. Мы знали, что многие, может быть, не вернутся, но не в этом было дело. Почти каждый ехал за чистой биографией, почти каждый ехал, чтобы обелить себя и своих родных. Чтобы они больше никогда не страдали. Не знали, что такое очереди для передачки и свиданки. Чтобы не знали, что такое стыд, когда говоришь родственникам о своем сыне, брате, или муже. Это придавало смысла и сил.

Выгрузились на военном аэродроме, на котором стояло два борта с включенными двигателями. Мы не попали в первую волну, и «самолеты, с серебристым крылом» взмыли в небо без нас. Мы остались ждать. Ждать для зека — это самое привычное состояние из всех, какие можно представить. Конечно, среди нас были нетерпеливые, но нетерпение было уже другим. Оно не тяготило. Оно было радостным.

— Далеко не расходитесь, — последовала скорее рекомендация, чем команда от конвоиров.

— Прикинь, Сашка?

— Что?

— Нас тут человек шестьсот взрослых преступников. В основном строгачи с тяжелыми статьями.

— Да… Раньше бы, если бы нас так привезли, тут бы рота уфсиновцев стояла в оцеплении по всему периметру, — оценил ситуацию Серега. — А тут пару человек всего на горизонте.

— Сечешь фишку? Нас тут толпа, а они нам просто: «Далеко не отходите».

Через несколько часов ожидания из мохнатых туч по очереди зашло на посадку два грузовых военных борта, и, пока они оперативно дозаправлялись, нас стали грузить в обширное брюхо этих кашалотов. «…И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи…», — с блаженной улыбкой вспомнил я приключения пророка. Нас, словно десантников из передачи моего детства «Служу Советскому Союзу!», стали закидывать наверх по трапу и рассаживать по креслам.

— Думают, мы сами не справимся, мужики? — кричал рядом бодрый мужик не из нашего лагеря. — А мы-то привыкшие.

— И не на такие этапы катались, — подхватил его выступление щуплого вида зек. Не успел он договорить фразу, как его схватил за баул и, как поролонового, забросил наверх по трапу молчаливый «вежливый человек» в форме.

— Давай быстрее! Следующий!

Нас по-быстрому закидали в самолеты, и борта стали выруливать на взлетку. Я с Сашкой и Серегой оказался на втором этаже и с удивлением оглядывался по сторонам.

— Смотри ты! Прямо как в Доминикану, на втором этаже. Эксклюзивные условия, братва. На войну в бизнес-классе! Серега, ты бывал в Доминикане? — с улыбкой спросил я.

— Это где такая зона? — озадаченно ответил он.

— Да неважно! Доминикана — это как Куба! Остров свободы! Все! Мы вырвались!

— Да. Еще утром был в зоне… А сейчас лечу, — пытаясь перекричать рев двигателей, сказал Сашка и нежно погладил ручки самолетного кресла, как будто проверяя его реальность. — Мы не проснемся обратно в зоне?

— Нет! — ущипнул я его. — Мы, конечно, еще в робе, но мы уже не зеки! Мы — братья по оружию! И воевать мы будем не хуже, а лучше всех! А почему? А потому что нам терять нечего, кроме своей жизни. Умный мужик, этот Пригожин!

— Шоколадку будете? — спросил Сашка, вытаскивая плитку из кармана.

— Как ты это делаешь?! — удивился я. — Где ты ее взял?

— Так… Завалялась, — спокойно ответил он, разламывая ее на три ровные части.

Мы, как три великовозрастных ребенка, сидели в ряд на сидениях в самолете, который нес нас в наше будущее, и жевали вкусный шоколад. Периодически я поглядывал на них, и мне становилось теплее. Что могло греть больше и лучше, чем два надежных человека, с которыми у меня были общие планы и ценности, общий взгляд на жизнь и наша вера. Это было состояние, которое не требовало слов. До подсидки у меня был знакомый, с которым, как и с ними, я был на одной волне. Бывало, он приезжал ко мне, я выходил, садился в его машину и закуривал. Он тоже закуривал, и мы молча курили в тишине, слушая радио. Докурив, мы так же молча жали друг другу руки. В конце он неизменно говорил одну и ту же фразу: «Хорошо посидели. Спасибо, Иван». Сашка открыл глаза и уставился на меня.

— Ты чего лыбишься, Иван?

— Радостно мне. Душа ликует!

— На войну же едем?

— По сравнению с моей прошлой жизнью… По сравнению с тем, что я натворил… Война — это праздник. Освобождение!

— Забыл тебя спросить. Хотел все, да забыл… Ты матери-то сказал?

— Грешен. Соврал… Вернее, недоговорил, — посмотрел я ему в глаза. — Понимаешь… Соврал, но не совсем. Сказал матери, что отправляют на исправительно-трудовые работы. Окопы копать, в Луганск.

— Поверила?

— Спросила: «Точно не на войну?» А я ей: «Мам, да кто нас там на войну-то пустит?» Она говорит, что в интернете видела. А я ей: «Да что ты веришь кому-то?! В интернете все что угодно напишут! Зеков пустят на войну?! Ты слышала закон такой?» Она говорит: «Нет». «Ну и все!» Брату тоже по ушам проехать хотел, но брат меня сразу спалил и сказал: «Ты походу на войну!». Спросил: «К вам Пригожин приезжал?». Я говорю: «Нет». В общем, спорить он со мной не стал, но я так понял, что он мне не поверил.

— А я своим сказал, как есть. Чтобы уж знали, если что…

Тюрьма давно научила меня, что нужно отсекать вещи, которые могут мне навредить. Казалось бы, чем может навредить общение с близкими и друзьями? Когда ты привязан к кому-то, то попадаешь на крючок этих переживаний. И знаешь, если ты не позвонишь вовремя, то мама будет сильно переживать там, дома. А в тюрьме с тобой может случиться все, что угодно. Поэтому я давно стал отучать родных от регулярных звонков и постоянного общения. Потому что в тюрьме нет ничего опаснее того, что может тебя сломать. А что сильнее привязанности к близким?

— Ладно, после прощения попрошу, — пообещал я себе и Сашке.

— Бог простит, Ваня. Бог нас всех простит.

Я знал много молитв. Я читал утреннее правило. Читал молитвы, обращенные к Богородице и к Господу. Но сейчас мне захотелось прочитать свою любимую молитву. Я закрыл глаза, обратился внутрь себя взглядом и стал про себя читать: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша».