Вместо того, чтобы позвать на помощь, я направилась к черной щели, из которой кто-то выглядывал — по крайней мере луч фонаря отразился в чьих-то зрачках. Я решила, что меня разглядывает какой-то зверек, затаившийся в щели. А щель была такой узкой, что тигр там бы не уместился. Поэтому я и подошла поближе и даже наклонилась над щелью, чтобы разглядеть «зверька».

Именно в это мгновение плита откинулась, словно канализационный люк, неудачно ударила меня по лбу, отчего я на мгновение «поплыла» и качнулась вперед. Этого мгновения «зверьку» оказалось достаточно, чтобы рвануть меня к себе.

Мое следующее воспоминание — это неприятное ощущение того, что ты половая тряпка и тобой вытирают камни, чтобы прибрать нору к визиту соседа-крота.

Окончательно я пришла в себя уже на свету.

Я сидела, прислонившись к каменной стене, вертикально уходившей в небо. Казалось, я нахожусь в гигантском стакане, на дне которого осталось немного серой воды, — такими отвесными и высокими были скалы, окружавшие долинку, в которую я попала. Густой, выше человеческого роста кустарник и купы невысокого бамбука росли на кольце гальки, отделявшем воду от стен. Место было неуютное, зловещее, пришедшее из страшной сказки. Словно именно в таких стаканах драконы высиживают свои лиловые яйца.

Голова гудела. Я провела пальцами по спутанным волосам и подпрыгнула от неожиданной боли — на макушке у меня была огромная кровоточащая шишка.

Когда я открыла глаза вновь, то увидела, наконец, и самих голых людей.

Они стояли в некотором отдалении от меня, в низком кустарнике, спиной к скале.

А на берегу озера, глядя в серое небо, стоял их начальник, который, в отличие от остальных, был не голым, а облаченным в шорты, переделанные из армейских брюк, и в древней английской каске, из-под которой торчали длинные черные космы. Он был, очевидно, китайцем или японцем, тогда как прочие голые люди принадлежали к европеоидам, но отличались своеобразным зеленоватым цветом кожи.

Мое внимание было привлечено еще одной человеческой фигурой, которую я увидела не сразу, потому что она таилась за кустом, присев на корточки. Не подумав о последствиях, я обрадовалась и не скрыла своей радости.

— Господин Матур! — закричала я. — А мы так за вас боялись!

Забыв о своей ране, я вскочила на ноги и побежала к родной душе — пану директору газированной воды.

Тот почему-то не выразил никакой радости по поводу моего появления и всем телом стал отворачиваться от меня. Но опоздал. Я уже обогнула куст и оказалась рядом.

И тут я поняла причину странного поведения индуса: он был абсолютно гол. Катастрофически гол. Нагота очень толстого пожилого человека — это особый вид кошмара, даже в музее восковых фигур такую фигуру нельзя выставить — беременные зрительницы будут преждевременно рожать лягушат.

В растерянности я обернулась к прочим голым людям. Я все делала не по порядку. Я ведь еще не соображала, где я нахожусь и почему.

— Здравствуйте, — сказала я голым людям. — Меня не надо бояться. Я только хочу на вас посмотреть. Я специально прилетела сюда, чтобы с вами познакомиться.

Они смотрели на меня, потрясенные то ли моей прической, то ли джинсовым костюмом, прошедшим пустыню Гоби и остров Врангеля.

Я не ожидала никакой реакции, но она последовала.

Пожилой очень худой дикарь с лысой, обрамленной венчиком бывших кудрей головой быстро затараторил, обернувшись к прочим. Остальные тараторили в ответ. Я обратила внимание, что у них совсем иные, чем у нас, жесты. И подумала тогда, что, живя много веков в изоляции, они не имели возможности узнать у сведущих людей, как надо выражать согласие или отрицание.

И тут я услышала голос. На хорошем польском языке некто невидимый сообщил мне, что рад моему появлению, но хотел бы уточнить, кто прислал меня знакомиться с ними и что я намеревалась делать, познакомившись.

Потрясенная этим, я окинула взглядом дикарей, скосила взор на японца, который задумчиво подводил баланс кучкам и связкам продуктов, принесенных голыми людьми. Наконец я решила, что никто здесь не знает польского языка, потому что им не повезло с учителями, а общаются со мной методом телепатическим и главный телепат среди них — лысенький пан с кудряшками за ушами.

Правильно, подтвердил лысенький. Вы все правильно угадали, и мы рады встретить разумного человека.

Я поняла, что пахнет Нобелевской премией. Ведь одно дело — дичайшее племя, другое — то же племя с телепатическими способностями, позволившими ему выжить в условиях экологических бедствий.

Господин Матур тем временем углубился в кусты и оттуда выразил радость по поводу моего прихода.

Его интересовало, прибыла ли я для его спасения, а если нет, то где те спасатели, которые должны это сделать?

— Где вы потеряли штаны, коллега? — спросила я.

— Эти изверги! — закричал в ответ Матур, но докричать свой текст до конца он не сумел, так как мы с ним одновременно услышали внутренний голос лысенького, который оказался переводчиком по имени По-из. Переводчик сделал шаг вперед, чтобы нам лучше было слышно, но по мне он лучше бы этого не делал. Увидев так близко совершенно голого пожилого человека, который был не дикарем, а вернее всего, почтенным отцом семейства, ушедшим в секту опрощенцев, я смутилась, так как при такой степени обнаженности воспринимаешь как нечто неприличное совершенно приличные части тела.

— Простите, — сказал По-из и отпрыгнул за куст.

Вы спросите, почему я именно тогда догадалась, что дикари — вовсе не дикари, а обыкновенные сектанты? Да потому, что переводчик По-из был пострижен! Покажите мне стриженого троглодита!

И на это мое наблюдение По-из мысленно ответил:

— Но ведь из этого можно заключить, что и первобытные социумы производят обработку волосяного покрова.

— Но первобытные социумы не смогут объяснить эту процедуру корявым наукообразным языком, — ответила я.

— Женщина! — услышала я голос человека в шортах.

Вот этот, хоть и одетый, о парикмахере не слышал давно. Говорил он по-японски. И когда По-из хотел переводить, я сказала:

— Не надо, я училась в аспирантуре Токийского университета.

После этого я обернулась к человеку в шортах и спросила его на сносном японском языке, чего ему от меня требуется. К тому времени я уже сообразила, что именно его глазенки сверкали из-под плиты и именно он утащил меня в этот каменный стакан.

— От тебя требуется, чтобы ты разделась, — сказал он.

Как ни странно, его совершенно не удивило мое знание японского языка. Он был примитивно устроен, иначе бы не выжил столько лет в лесу, к тому же за последние дни телепаты подготовили его к тому, что весь окружающий мир может изъясняться понятно для него.

— Исключено, — сказала я. — Я не хочу раздеваться.

— Я приказал, — сообщил мне Сато. — Все раздеты, ты тоже. Ясно?

— А вы? — спросила я.

— Мне нельзя. Я старший унтер-офицер императорской армии.

— Я не вижу знаков различия, — сказала я, чтобы его позлить. Некоторые чувства у него были далеко запрятаны.

— Солдат японской армии всегда остается в строю, даже если выполнение секретных заданий требует, чтобы он общался с людьми, не будучи в военной форме.

Наверно, это был параграф из какого-то устава для лазутчиков.

— И давно вы здесь скрываетесь?

Почему-то этот ответ вывел его из себя.

— Я не скрываюсь! — закричал он высоким голосом. — Я остаюсь на посту!

Он кричал что-то еще, но я плохо слушала и не все понимала — все-таки почти десять лет без практики. Я уже сообразила, кто это такой — забытый при отступлении воин-завоеватель, о таких мне приходилось читать. Наверно, своего рода чемпион — с конца войны прошло больше тридцати лет.

Тут я заметила, что в руке у Сато длинный кинжал, которым он тычет мне в лицо. Сато упорно настаивал на стриптизе.

— Но зачем вам это? — спросила я.

— Тебя ищут одетую, а голую не ищут, — сказал Сато. — И у голых нет карманов. Нельзя спрятать оружие!

И он улыбнулся, показав мне много гнилых зубов.

— Только попробуй меня раздеть, — сказала я, постаравшись изобразить на лице полное равнодушие.

Сато стал приближаться ко мне, не спеша и получая садистское наслаждение от предвкушения... Интересно, он хочет меня зарезать или только раздеть?

— Госпожа Анита! — воскликнул директор Матур, выглянув из-за куста. Кстати, вид его был ужасен, но не порнографичен, потому что живот нависал над коленями, словно целомудренный занавес. — Я вас умоляю, разденьтесь, пожалуйста. Нам нужна ваша жизнь! Вы еще так молоды!

— При чем тут моя молодость! — рассердилась я. — Я не хочу раздеваться. Мне мама не разрешает раздеваться перед незнакомыми дядями.

— Что она сказала? — спросил Сато. Его ножик приближался с неотвратимостью танка.

— Прекратите, пожалуйста, — попросила я господина унтер-офицера, — а то я буду вынуждена принять меры.

— О, не надо, госпожа Анита! — вопил Матур. Но не двигался мне на помощь.

И этот феномен меня заинтересовал.

— Ну почему же никто не хочет меня защитить? — воззвала я к голым людям, но не успела получить ответ, потому что унтер-офицеру надоело мне угрожать и он кинулся на меня с ножом, без сомнения, надеясь проткнуть мой плоский, гладкий, без единого грамма жира живот.

Мне пришлось несколько отклониться, чтобы дать возможность пожилому хулигану пронзить ножом воздух, затем я, несколько выдвинув бедро, захватила летящего мимо меня японца за руку, вывернула ее и кинула обидчика в озеро, куда он и рухнул, подняв фонтан брызг.

Кинжал зазвенел, ударившись о камни.

Все стояли как громом пораженные и глядели на меня.

— Ну вот, — сказала я. — Вы все свободны.

И тут же я вынуждена была обратить взор к озеру, потому что Сато шумел и бултыхался, а вода здесь наверняка холодная — еще утонет...

Я подошла к воде и протянула руку, чтобы помочь ему выбраться на берег.

Сато перестал бултыхаться и решил утонуть, для чего погрузился с головкой в воду. Но в трех шагах от берега из этого ничего не вышло, он тут же сел на дно и вскочил, чтобы глотнуть воздуха. Воды там было чуть ниже пояса.

— Вылезай, — сказала я. — Прошу больше не хулиганить.

Но Сато лишь кинул на меня возмущенный взор и, глядя поверх моего плеча, принялся кричать своим соратникам, чтобы они схватили меня, иначе им будет плохо.

Я только хотела сказать голым людям, что речь Сато свидетельствует о его бессилии, но тут на меня навалилось стадо слонов, и я рухнула на гальку под их тяжестью.

Они ему подчинились!

Несчастные дикари рвали на мне одежду, дергали, терзали, я пыталась уговорить их не стараться так отчаянно, ведь у меня нет с собой других джинсов, но единственный, кто внял моим призываем, был директор Матур.

Он сказал дикарям:

— Держите ее, пожалуйста, покрепче. Я лучше вас знаю, как раздевать женщин.

И он довольно погано засмеялся.

Убить его я не могла, потому что дикари и в самом деле крепко держали меня за ноги и за руки, а кто-то уселся мне на голову. Матур квалифицированно раздел меня, несмотря на мои попытки сопротивляться.

К счастью, насиловать меня он не стал, в планы Сато это также не входило. Как я потом узнала, в племени у него были две свои пассии, а таких худых и жилистых баб, как я, он на дух не переносил.

Я все еще лежала, пригвожденная к камням, когда Сато подошел поближе. Вода капала с его длинных волос и коленок мне на лицо.

Он показал мне пистолет. Видно, за то время, пока меня раздевали, он успел вытащить его из тайника.

— Пускай отойдут, — сказала я, и голые люди с облегчением разошлись.

Матур стоял в трех шагах и прижимал к груди мою одежду.

— Хоть бы трусики вернул, — укорила я директора.

— Все должны быть равны, мадам, — наставительно возразил Матур. — Я был бы рад вам помочь. Но вы же видите — он вооружен и очень опасен.

Я не была уверена, что дело в оружие. Или только в оружии. Шоколадные глазенки Матура сверкали, обвислые щеки тряслись, он виновато поглядел на Сато и спросил:

— Куда прикажете сдавать одежду?

Сато величественно показал на черную дыру у стены — наверно, там был его тайник. Матур просеменил туда и кинул мое драгоценное добро в черноту. А мне хотелось сесть на корточки, свернуться в клубок под внимательными взглядами дикарей, которые молчаливо рассматривали детали моего тела.

Но я не могла сесть на корточки, потому что взявший верх с помощью своих робких подданных Сато начал визгливо читать мне нотацию и грозить всевозможными карами, а я раздумывала, врезать ли ему еще раз, ведь я могла выбить у него пистолет и совершить военный переворот, но потом рассудила, что риск выше возможных выгод. С минуты на минуту нас отыщут и извлекут отсюда.

Когда Сато утомился, к делу подключился Матур.

— Госпожа, — говорил он, поглядывая на переводчика По-иза и рассчитывая, очевидно, что тот доведет его речи до сознания мокрого вождя, — вы неправы. Господин Сато поддерживает дисциплину, потому что только так можно контролировать таких диких людоедов, как эти.

Переводя эти слова, По-из даже съежился от негодования. Но стерпел.

— Госпожа, — продолжал Матур, разглядывая меня масляными глазками, — вы же могли нанести травму женщинам и детям!

— Детей я здесь пока не видела, — возразила я. — А что касается женщин, то до сегодняшнего дня я к ним относила и себя. Кстати, не выношу, когда мужчины кидаются на меня с ножами.

Пистолет в руке унтер-офицера дрогнул, и Матур заговорил вдвое быстрее:

— В настоящее время я не рискнул бы назвать вас женщиной, мадам Анита! Ваше поведение — не женское, нет! Вы нанесли господину Сато травму, напав на него.

— Если не можете говорить правду, тогда заткнитесь, — оборвала я Матура и почувствовала внутреннее одобрение переводчика По-иза. Но, к сожалению, это одобрение почувствовал и Сато, который только что блаженно улыбался, слушая монолог Матура, а тут, подпрыгнув, ловко ударил По-иза пяткой в бедро. Тот даже упал. А когда я кинулась ему на помощь, Сато сразу же показал мне внутренность пистолетного ствола — такую черную дырочку.

Никто не пришел на помощь стонущему переводчику.

Даже тоненькая девица — переводчица Люба осмелилась лишь приблизиться к его распростертому телу.

Я помогла переводчику встать, опасаясь, правда, что этот маньяк все же спустит курок. Но обошлось. Переводчик мне помогал. Он мог заглядывать в темную голову Сато и угадывать если не мысли его, то господствующие желания. И предупредить меня... На этот раз Сато стрелять вроде бы не намеревался. Он думал, что со мной делать. И придумал.

— Ты, толстый индус, — сказал он, ткнув пистолетом в сторону директора, — вел себя правильно. И говорил правильно. Понятно?

— Понятно, — пискнул Матур.

— Мы сейчас будем говорить. Если эта женщина будет отвечать неправильно, я буду наказывать женщину. Остальным отойти вон туда, построиться и заняться строевой подготовкой! Ответственный — Ут-бе-бе.

Молодой человек, неплохо сложенный, с приятным лицом, вытянулся в струнку и ответил:

— Слушаюсь, господин старший унтер-офицер!

И все голые люди, невзирая на пол и возраст, ушли от нас на ровную площадку. Я смотрела им вслед. И отметила еще одну важную деталь: они шли, поджимая пальцы ног и ковыляя, как люди, которые никогда в жизни не ходили босиком и для которых такая ходьба — мучение. Где же вы потеряли ботиночки? — подумала я.

— И ты иди, — приказал Сато По-изу, который задержался, собираясь, видно, помогать нам.

По-из ушел, а я пожалела об этом — он мог бы мне подсказать и помочь. Я чувствовала, что он добрый человек. Если Сато решит меня неожиданно подстрелить, некому будет предупредить жертву.

Сато огляделся и увидел директора Матура, который послушно стоял в трех шагах от нас.

— И ты тоже! — крикнул он. — Шагать! В ногу! Я вас научу дисциплине!

Матур растерялся.

— А мне зачем? — спросил он. — Я же не дикарь.

— Ты и есть голый дикарь!

Сато издевался над толстяком, и я получила от этого злорадное удовольствие, потому что всегда и всем доказывала, что любое потворство негодяям ведет к вашему же унижению. Негодяи знают только один язык — язык силы. И я не намерена была сдаваться. Правда, я была одна, значит, придется хитрить. Будем хитрить...

Матур, понурив голову, отправился заниматься шагистикой, и это было зрелище, достойное богов. Правда, никто не смеялся — мне было некогда, Сато был лишен чувства юмора, а голые люди не знали, над чем здесь принято смеяться, а над чем — запрещено.

Голый строй был потешен и ужасен. Без сомнения, все новобранцы господина Сато были людьми городскими, далекими от спорта и редко бывающими на берегу моря. Они покорно выстроились у стенки. Молодой человек встал лицом к строю, полный понурый мужчина средних лет поднес к губам самодельную свирель и принялся извлекать из нее пронзительные звуки. Остальные переминались с ноги на ногу.

— Ты зачем сюда пришла? — спросил Сато, убедившись, что никого близко не осталось.

Я смотрела, как Матур проталкивается в строй.

— Наверно, мистер Матур уже все вам рассказал.

— Зачем вы пришли сюда?

Раздался сухой выстрел. Я подпрыгнула — брызнули осколки гальки из-под ног, новобранцы замерли в ужасе.

— Говори, — потребовал Сато.

Какое несчастное существо, подумала я. Все тело в шрамах от ран, порезов и язв, лицо изрезано морщинами, белки глаз желтые, в красных прожилках, волосы редкие, грязные, ногтей на ногах нет — какие-то костяные наросты...

— Мы приехали, чтобы смотреть на голых людей, — сказала я по-японски.

— Зачем?

— На земле не осталось голых людей. А мы ученые. Мы хотели узнать их язык, их обычаи.

— Зачем?

— Чтобы много знать.

— Врешь, — сказал Сато, но не очень уверенно.

— А то, что вы здесь, никто не знал. И вы никому не нужны. Вы можете идти, куда хотите.

— Нет! — воскликнул унтер-офицер. — Это моя река! Это мой лес! Это мои люди!

— Река и лес ничьи, — сказала я как можно тише и спокойнее. — Люди тоже ничьи.

— Люди все поделены, — ответил Сато. — Солдат имеет офицера, ты имеешь мужа.

— Я не имею мужа, — на свою голову возразила я этому бандиту. Тут в нем ожила садистская жилка.

— Ты! — закричал он, тыча в Матура. — Ко мне!

По-из объяснил Матуру, что от него требуется, и сам затрусил следом за толстяком.

— Матур, — спросил Сато, — ты меня любишь?

Не знаю уж, чем Сато так прельстил нашего толстяка — я не присутствовала при завязке их романа, — но Матур, ни секунды не промедлив, вытирая пот, выступивший на лбу от энергичных строевых упражнении, воскликнул:

— Я вас люблю, господин офицер Сато!

— Ты будешь мне помогать?

— Я буду вам помогать.

— Ты готов погибнуть ради императора?

— Ради кого? — спросил Матур, который не знал, кто такой император. Только я в этой компании могла догадаться, что имеется в виду император Хирохито, коротающий свою почетную старость в токийском дворце.

— Ради моего императора! — На всякий случай Сато ткнул пистолетом в сторону Матура.

— Так точно! — обрадованно завопил Матур.

— Тогда знай, что и я люблю тех, кто мне предан. И я дарю тебе жену.

— Что? — Матур захлопал веками. Меньше всего он ожидал получить жену в этом каменном стакане.

— Вот твоя жена. Она будет тебе покорна. — Сато показал на меня. — Она будет готовить тебе пищу, она будет тебя ублажать и родит тебе много детей.

— Так точно! — повторил Матур, и я почувствовала в выражении его лица безмолвный вопль: «Еще этого мне не хватало!»

— Скажи мне, — продолжал Сато, — эта женщина, твоя жена, кому-нибудь нужна?

— Я вас не понял... — Матур согнулся, насколько позволял ему живот. — Кому она может быть нужна?

— Ее будут сильно искать?

Я видела, как крутятся, высекая искры, шарики и колесики в голове директора — он никак не мог сообразить, что скрывается за вопросом Сато, какая каверза? Как выгоднее ответить? Как угадать?

Лицо Матура покрылось потом. По-из, стоявший за его спиной, задрожал от чужого напряжения.

— Женщина... — произнес Матур и сделал паузу, надеясь увидеть нечто на каменном лице японца или услышать подсказку от По-иза. — Об этой женщине уже забыли!

Все, он решил мною пожертвовать, идиот! Объявив меня царицей Савской или мадам Тэтчер, он бы усилил и свои позиции. Но ему показалось, что я унтер-офицеру не понравилась и, уничижая меня, он попадет в фавор.

Сато обернулся ко мне.

— Женщина, — вопрошал он, — что ты скажешь о человеке, которого я дал тебе в мужья? Так ли он ничтожен, как ты? Так же о нем забыли, как обо мне?

— О нем никогда не забудут, — вежливо ответила я. — Вся великая Индия, затаив дыхание, приблизилась к экранам телевизоров и следит за тем, как идут поиски великого господина Матура! Я думаю, что сюда будут стянуты все авиационные эскадрильи из Бангкока и Рангуна. Перед тем как попасть к вам, я слышала, что к ущелью продвигается второй Сомерсетский батальон.

Матур смотрел на меня, выпучив глаза от удивления.

Сато был встревожен и растерян. Допрос рухнул...

— А ты? — спросил он.

— А я была послана, чтобы передать господину Матуру послание от генерала, который командует операцией по его спасению.

— Ха! — радостно закричал Сато. — И попала ко мне в ловушку!

— Но я выполнила свой долг.

— Ты сказала?

— Я все доложила великому господину Матуру. Теперь я никому не нужна. Я могу умереть.

— Нет, — сказал Матур. И замолчал. Может быть, я говорила правильно? Или это злая шутка и за нее Матура расстреляют?

Не хотела бы я быть на его месте.

Сато вытащил было пистолет из-за пояса, потом заткнул его на место.

— Пускай попробуют! — заявил он мне. — Пускай поищут! Меня здесь не найдут за сто лет!

И он пошел вдоль берега, туда, где голые дикари совершали странные телодвижения, которые должны были изображать строевую подготовку.

Уже на подходе к ним он начал кричать, требуя тянуть носок и держать голову выше.

— Что ж вы, Матур? — сказала я. — В капралы захотелось?

— Госпожа, поймите меня правильно! — взмолился нехрабрый директор. — Я хотел сделать лучше, я хотел, чтобы он не обращал на вас внимания. — При этом он сладострастно смотрел на мою обнаженную грудь и шевелил губами, напоминая, что он мой муж.

Я хотела врезать ему в челюсть кулаком, но тут его призвал к себе Сато.

— В строй! — кричал он. — А ну быстро в строй!

Я только отмахнулась от Сато и пошла в другую сторону. Мне надо было подумать. А для этого лучше всего немного искупаться. В моем положении было преимущество — не надо раздеваться.

Я ступила в холодное озеро. Дно круто уходило в глубину. Через пять шагов я была по пояс в воде и, оттолкнувшись от каменного дна, нырнула вперед.

Я вынырнула посреди озерца. Оттуда, на расстоянии пятидесяти метров, я видела, как, прекратив строевую подготовку, голые люди подбежали к краю воды, очевидно, решив, что я утонула. Сато даже ступил в воду, но при виде моей головы тут же сделал шаг назад и погнал дикарей к стенке продолжать упражнения.

Над каменным стаканом нависли темные тучи, они двигались медленно, как готовые к дойке коровы. Стало прохладнее. Вот-вот начнется ливень. А я знаю, что такое муссон — он обрушивается, как лавина, он на недели заливает долины Лигона, и здесь, в горах, голым людям будет несладко. Кто они на самом деле? Откуда пришли? Что за секта такая? Как ни странно, я не смогла придумать версии лучшей, чем сектантское происхождение голых людей.

Мне стало любопытно, глубокое ли озеро. Я нырнула. Дна я не достигла, но, к своему удивлению, обнаружила на глубине десяти метров движение воды. Если это родник, то он очень силен и напорист, раз сносит меня. Но куда тогда девается вода? И девается ли?

Когда я вынырнула наружу, стало еще темнее. Я обратила внимание на то, что Сато и Матур с тревогой глядят на небо. Они-то понимают, что означает начало дождей. А вот дикари, для которых приход муссона должен быть важным событием, совершенно игнорируют тучи. Они уморились после строевой подготовки, расселись вдоль берега озера и глядят на меня во все глаза. Может быть, они плавать не умеют? Или боятся холодной воды?

Я видела, как Сато, пригнувшись, скрылся в подземном ходе, которым мы пришли сюда из большой пещеры. Вернее, все пришли, а меня притащили.

Я доплыла до берега и вышла из воды. Воздух был парной, напоенный влагой, будто смоченный скорым дождем.

Матур подошел ко мне, как побитый пес.

— Я прошу прощения, мадам Анита, — прошептал он, оглядываясь на черный ход, откуда мог выскочить страшный Сато. — Но все что я говорил, я говорил, чтобы его обмануть. Вы меня понимаете?

— Нет, я вас не понимаю, — сказала я.

Мне удалось поговорить с голыми людьми после обеда. Если можно назвать обедом ту пищу, которую распределял лично господин Сато. Причем делал он это несправедливо, поощряя фаворитов и унижая слабых. Матуру для поощрения досталась лишняя луковица, а когда дошла очередь до меня, господин унтер-офицер впал в раздумье. Мое ничтожество, декларированное Матуром, не казалось ему убедительным. И все же он дал мне уменьшенную порцию, как переводчикам-телепатам и аккуратному старику по имени Ут-дирек. Меньше всего дали музыканту, который принялся ныть, и я подумала, что он не совсем нормален.

Я имела возможность присмотреться к своим товарищам по несчастью. Я уже была убеждена, что они здесь сидят не по своей воле, а так же, как и я, стали узниками унтер-офицера. Хотя я не знала еще, как это могло произойти и зачем они нужны японцу. Людей было семеро. Из них три женщины: одна неопределенного возраста, статная и, я бы сказала, сексапильная дама по имени Не-лю и две молодые — скуластая высокогрудая Не-свелю и хрупкая переводчица Люба.

Сато часто уходил в черный ход пещеры — то ли выбирался наружу, смотрел, как разворачиваются поиски бесценного господина Матура, то ли проверял тайники и секретные подземные ходы. Воспользовавшись его очередным отсутствием, я завязала разговор с голыми людьми. И придумала неплохой ход: я беседовала с ними по-польски. Ведь переводчикам-телепатам было все равно, на каком языке я говорю, если я умею думать. А вот Матур не понимал ни слова, хотя сидел, расставив уши, чтобы потом донести все японскому господину.

Стоило мне задать По-изу первый вопрос, как вмешался встревоженный Матур:

— Вы о чем разговариваете?

— Я говорю о погоде, — сказала я. — Мне интересно, сильный ли муссон в той местности, откуда они родом.

— Можно было бы спросить по-английски, — сделал мне замечание Матур.

— Господин муж, — ответила я, — разрешите мне говорить на моем родном варварском языке?

— И что они ответили про муссон? — спросил он.

— Это вас волнует?

— Конечно, волнует! — искренне воскликнул Матур. — С минуты на минуту хлынет ливень и ни один вертолет не поднимется в воздух! Как нас найдут?

— Убежим, — сказала я убежденно.

— Он нас перестреляет!

— Нет, если мы объединимся.

— С ними? — Голос Матура наполнился презрением.

В этот момент возвратился Сато, и нам пришлось прервать плодотворную беседу.

Но я ее вскоре продолжила, потому что в следующий раз Сато удалился в пещеру надолго, а По-из по секрету сообщил мне, что господин лег спать.

— Отлично, — сказала я, — а мы можем к нему подобраться и скрутить его?

— Нет, — ответил По-из. — Во-первых, это неэтично, а во-вторых, он спит, как хищный зверь, и все время слушает.

— Спасибо за информацию, — сказала я. — А может быть, вы теперь расскажете, как вы сюда попасти?

— Мне надо посоветоваться с остальными, — сказал По-из, и я не мешала ему советоваться в течение получаса.

— Я сообщил моим друзьям, — произнес наконец По-из, — что в вашем сердце нет опасности для нас.

— Спасибо за комплимент, — ответила я. — И чтобы не было никаких недоразумений, давайте я вам сначала расскажу, почему я здесь оказалась и как вас отыскала.

Они сгрудились вокруг меня. Трижды начинал моросить дождик, но потом таял в теплом воздухе. Храпел Матур. По-из подтвердил, что я не лгу, и только после этого они наконец поведали мне о своем спасении от самоубийства и последующих печальных приключениях. Так я стала первым человеком на Земле, который вполне достоверно встретился с пришельцами из космоса и не только встретился, но и беседовал с ними.

Пришельцы с Дома заявили, что после всех лишений, которые выпали на их долю, жизнь им не дорога. И если я намерена сдать их властям, то завтра же о их трусливом поведении будет сообщено в Галактическое содружество, их планета заплатит гигантские штрафы за нарушение международных договоренностей, а специальные агенты-ликвидаторы прибудут сюда для того, чтобы испепелить их до последнего человека. Так что если из двух зол выбирать меньшее, то они предпочтут остаться со старшим унтер-офицером и тихо сгинуть в этих горах.

Положение было безвыходным.

С одной стороны, я намеревалась выбраться отсюда и надеялась, что с помощью голых людей я одолею маньяка. С другой — я должна была понять и разделить чувства несчастных пришельцев. Я совсем не хотела, чтобы таких милых, интеллигентных и, к несчастью, голых людей уничтожили ликвидаторы космических служб.

Как странно, рассуждала я, выслушивая стенания инопланетян, что мы могли с самого начала принять их за дикарей! Лишь шоры, добровольно надетые на наши очи, заставляли нас допустить, что дикари здесь водятся, а вот пришельцы не залетают. Наше мнение было предвзятым с самого начала — нам сказали, что следует увидеть, и мы это увидели.

Слезы лились по щекам Не-лю, когда она рассказывала мне, как ее изнасиловал этот военный маньяк, другие женщины молчали, но по их глазам я догадывалась, что и им пришлось испытать это страшное унижение.

— Вот сидит Ут-пя, — сказал капитан, указывая на полного музыканта. — Разве вы угадаете в нем тонкого ценителя поэзии, диалектика и острослова?

— Вы о ком? — спросил Ут-пя и начал дуть в дудочку. Пронзительно и однообразно.

— О тебе, несчастный, о тебе, — сказал Ут-бе-бе.

— А я не жалуюсь, — сказал штурман. — Наконец-то я получил свободу и слился с природой.

И он запустил такую трель, что нам пришлось замолчать, пока штурман не насладится свободой.

— Я тоже подвергся ударам, — сказал капитан.

— И я! — вмешался молодой и внешне приятный Ут-бе-бе.

— А может быть, стоило связать этого бандита и оставить его в пещере? Пускай отдыхает, — предположила я.

— И погубить невинного человека?

Нет, они были гуманистами, а гуманисты такого рода опасны тем, что найдут словесное оправдание любому поступку. Сейчас они борются за право каждого человека на жизнь. Но завтра могут с таким же энтузиазмом броситься в бой за уничтожение реакции.

— Не надо его губить, — сказала я. — Достаточно обезвредить.

— Но вязать веревками разумное существо — это немыслимо! — сообщила нам Не-лю.

— Я тоже не вижу в этом смысла, — поддержал ее капитан Ут-дирек. — Ведь нам некуда деться.

И я поняла, что в его словах есть печальный смысл. Ну хорошо, уберу я их угнетателя, оставлю их снова, как и в начале пути, свободными. И куда они денутся? Они же утонут в этом каменном стакане, заблудятся в лесу или же, оказавшись в цивилизованных местах, будут разоблачены и попадут в лапы ликвидаторов. Но куда и как пристроить их? Об этом я еще не знала. И допускала даже, что не узнаю без совета с более опытными и доброжелательными коллегами. Тот же Юра Вспольный, милый мужчина из русского посольства, — он знает местные языки и обычаи. Или профессор Никольсон...

— Пожалуй, как наступит ночь, я убегу отсюда, — сказала я. — Я постараюсь отыскать добрых и умных людей.

— Очень опасно убегать от господина Сато, — сказал По-из. — Господин Сато может наказать.

— Он может нас наказать только тогда, когда вы это позволите, — сообщила я пришельцам.

Все согласились со мной, потому что признали мою правоту.

— Но он не спрашивает нашего разрешения, — сказала умудренная Не-лю.

— А вы тоже не спрашивайте, — сказала я, и после этого наша дискуссия зашла в тупик. Голые люди как бы символизировали большую и лучшую часть человечества, которая предпочитала покоряться власть имущим и таким образом выживала в тяжелые времена. Я же относила себя к бунтарям, которым не суждено дожить до рассвета.

— Сейчас обстоятельства переменились, — заявила я. — Вы не одиноки. Я с вами.

Никто не спорил, только По-из сдержанно заметил, что Матура можно отнести к союзникам Сато.

Я поклялась, что с Матуром справлюсь в одиночку, и только тогда в рядах покорных рабов произошел раскол. На мою сторону перешел молодой человек Ут-бе-бе, который воскликнул:

— Нельзя отступать бесконечно! Мы теряем интеллектуальное превосходство над этим маленьким чудовищем. Мы глупеем, так как в рабстве все глупеют!

— Только не это! — ахнула Не-свелю.

— Мы его обезоружим, когда он уснет, — заявил Ут-бе-бе.

— И свяжем! — поддержала его Не-свелю.

— И будем ждать, когда вы приведете помощь, — согласятся наконец капитан.

Я обрадовалась, что дело сдвинулось с мертвой точки.

— Только не отступать, не пасовать, не трусить, — потребовала я. — Как только кто-то даст слабину, Сато станет втрое нахальнее.

И тогда все пришельцы поклялись великой клятвой долины Колючих Роз, традиционной на планете Дом, что будут совместно бороться против произвола и угнетения и не отступят, даже если им будет грозить смерть.

Мне трудно сказать, сколько было тогда времени, но день клонился к закату. Облака нависали столь плотно и низко, что в стакане царили сумерки.

Я велела пришельцам спокойно дожидаться вечера. Я возьму на себя нападение на Сато. Я его обезоружу. Остальные должны по мере сил помогать мне или по крайней мере не мешать. В случае необходимости — нейтрализовать Матура. Хотя вряд ли этот толстый трус посмеет вмешаться в бой.

На этом подготовка заговора завершилась — мне жутко хотелось есть.

Но Сато куда-то спрятал припасы — наверно, в подземном ходе, а мне не хотелось начинать военные действия раньше времени. Я не была окончательно уверена в тех, кого собиралась освободить. Вдруг в самый решительный момент они разбегутся?

...Сато вылез из подземного хода и внимательно осмотрел берег. Пришельцы разбрелись по нему в поисках скудных плодов земли. Я же улеглась за кустом, намереваясь немного подремать.

Так что, когда Матур, завидев обожаемого Сато, пригибаясь, подошел к нему, они меня не заметили.

— Господин Сато! — прошептал Матур. — Тебя пиф-паф!

Он показал, как некто зловещий целится в Сато и стреляет. Сато понял. И спросил по-английски:

— Кто? — Он знал несколько английских слов — то ли помнил с войны, то ли поднабрался в лесах.

Я приподняла голову, наблюдая за Матуром.

Он выразительно обрисовал ладонями мою фигуру и показал, крутя пальцами над головой, что у меня короткие вьющиеся волосы.

— Да, — сказал Сато. — Хорошо.

— Я, — Матур ткнул себя пальцем в грудь, — друг. — Он перевел палец к груди унтер-офицера. — Сато, — опять палец в действии, — друг Матур. Сато давай Матур камни.

— Камни?

Из-под ног Матур поднял несколько камешков и стал смотреть сквозь камешек на небо.

— Камни! — повторял он. — Рубины. В мешочке. Дай мне. Я — хороший.

Сато не понял или сделал вид, что не понял.

Мне надоело их слушать, и я сказала по-японски:

— Директор Матур просит вас поделиться с ним рубинами, которые лежат у вас в мешочке.

Сато не удивился тому, что я лежу так близко, хмыкнул и сказал:

— Передай ему, что он будет мой хороший друг много ночей и тогда я дам ему камешки. Но не сегодня.

Что я Матуру и сообщила. К большому неудовольствию индуса. Причем, как мне кажется, он был больше недоволен тем, что я услышала их разговор и донос Матура на меня.

Сато обогнул куст и встал надо мной.

— Ты хотела меня убить? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

— Он говорит, что хотела.

— Пускай говорит.

Я всей шкурой чувствовала приближение опасности. Ну что ж, может, лучше и не ждать темноты?

Я продолжала лежать, чтобы казаться безопасной. Но, видно, моя нагота натолкнула Сато на обычную для него светлую мысль.

— Матур! — позвал он. — Это твоя жена.

— Да, господин!

Матур тоже чуял неладное, но ему было сложнее, чем мне. Ему и жить хотелось, и мешочек с камнями очень требовался. К тому же он должен был догадываться, что жизнь в подчинении у унтер-офицера не вечна. А потом придется возвращаться в цивилизованный мир, где я — доцент Варшавского университета, а он — заведующий бутылками в нашей временной столовой.

— Я велю тебе получать удовольствие, — приказал Сато.

— В каком смысле? — поинтересовался Матур.

— Это твоя женщина. Покажи ей, что она — твоя.

Все. Начинается последнее действие, поняла я.

Матур вяло переминался с ноги на ногу, не в силах подойти ближе. Голые люди стояли неподалеку.

— Панове, — сказала я по-польски, чтобы только По-из с Любой меня поняли, — приготовьтесь к действиям.

Мои слова повергли их в смятение. Они боялись потерпеть поражение.

— Иди! — Сато издевался над Матуром.

— С вашего разрешения, я хотел бы подождать ночи. В наших краях принято жениться в ночное время, вы меня понимаете?

— Я тебя понимаю, — сказал Сато. — Ты сказал, что ты мой слуга. Как же ты себя ведешь?

— Я подожду, можно?

Тогда Сато сунул руку в карман своих полушортов и извлек оттуда небольшой кожаный кисет.

— Знаешь, что здесь? — спросил он.

— Нет, — тупо ответил Матур.

— Тогда смотри.

Сато отошел на шаг, чтобы Матуру было до него не допрыгнуть, развязал мешочек и вынул оттуда пригоршню камешков, в основном размером с горошину. Размахнувшись, подобно сеятелю, он кинул их в озеро. Матур взвизгнул.

Сато завязал мешочек и спрятал в карман.

— Ну как? — спросил он у Матура.

Толстыми пальцами Матур делал совершенно ненужные движения в области живота, словно расстегивал и снимал несуществующие штаны.

Он был в трансе.

— Матур! — строго окликнула я его. Мне было стыдно за этого пожилого человека.

— Да, конечно, — сразу откликнулся он. — Простите меня, мадам Анита. Я совсем этого не желаю, клянусь вам, я отношусь к вам с уважением, но ведь это просьба господина Сато. А у меня есть жена и дети, я их очень люблю.

— Тогда вам не нужна вторая жена. — Мне не хотелось, чтобы он попал в безвыходное положение.

— Вы совершенно правы, — согласился Матур. — Но вы, пожалуйста, потерпите, я недолго, я сделаю и уйду, ведь вы не девушка, правда?

— Эти вопросы я обсуждаю только с любимыми мужчинами, — гласил мой ответ. — И не на виду у коллектива.

Он начал склоняться вперед, и мне пришлось прикрикнуть на него.

— Пошел прочь, подонок!

А он продолжал надвигаться на меня, так что мне уже стало опасно дальше лежать на песочке.

— Панове! — обратилась я к пришельцам. — Сейчас я займусь Сато, а вы накидывайтесь на Матура. Он безопасен.

— Что? Что она говорит? — Надо отдать должное Сато — интуиция у него была дьявольская.

— Она не хочет, — растерянно заявил Матур, как мальчик, который жалуется маме на подружку, которая не дает ему игрушку.

— Сейчас захочет, — сказал Сато и вытащил из-за пояса пистолет.

— Хватайте Матура! — крикнула я остальным, а сама вскочила так, чтобы Матур оказался между мной и Сато.

Потеряв меня из виду, Сато начал водить стволом пистолета, и тут — а счет пошел на доли секунды — я прыгнула на Сато так, чтобы вышибить из его руки пистолет. Что мне и удалось.

Сато успел отпрыгнуть и удержался на ногах. А мои голые союзники оторопели и остановились, хотя Матура можно было брать голыми руками. Из-за их очередного предательства я потеряла преимущество внезапного нападения. Матур подхватил пистолет и трясущейся рукой направил его на застывших в позах отчаяния пришельцев. Я увидела, как Сато тянет руку к Матуру, чтобы отобрать пистолет, и поняла, что моя участь решена. И мне ровным счетом ничего не оставалось, как бежать.

У меня было два направления — подземным ходом в пещеру или в озеро.

Узкий ход наверняка станет ловушкой — пока я буду по нему карабкаться, Сато пять раз меня подстрелит, а если чудом мне повезет и он меня не подстрелит, то уж обязательно достанет, пока я буду поднимать каменную плиту.

Озеро тоже не обещало спасения, но лучше оно, чем ничего.

Так что я нырнула и постаралась как можно дольше не появляться на поверхности. И пока я плыла под водой, я рассуждала, укрыться ли мне на том берегу или нырнуть...

Я вынырнула посреди озера, чтобы набрать в легкие воздух, и тут же пуля обожгла мне ухо: Сато стоял на самом берегу и целился весьма уверенно. Никаких шансов скрыться на другом берегу у меня не было.

Значит — вниз.

Я успела глубоко вдохнуть и мысленно попрощалась с самой собой, Анитой Крашевской, тридцати одного года (честно!), разведенной, красивой и талантливой.

Внизу меня подхватил поток, и я не сопротивлялась ему, чтобы как можно дольше сохранить воздух в легких.

Меня несло все быстрее, раза два ударило о камни, раз я чуть не застряла на каком-то повороте, но я не очень чувствовала внешние толчки, потому что была занята лишь одним — как бы не глотнуть воды... Это было страшно и отвратительно, в какой-то момент мои глупые легкие заставили меня потерять контроль над собой и вдохнуть воду, после чего я начала терять сознание... И не знаю, как меня вынесло потоком на крутой склон и выкинуло на камни, что, видно, и спасло меня — от удара я начала судорожно кашлять, выплескивая из легких воду и стараясь носом втянуть воздух... А потом я долго лежала на каких-то колючках, наслаждаясь тем, что на свете есть колючки и самый настоящий воздух, и зарекаясь подходить к воде иначе, как к умывальнику. Я пролежала там, пока не почувствовала, что готова идти дальше.

Поток, который вырывался из-под скал и скатывался по камням, вливался в Пруи несколько ниже нашего лагеря. Так что мне пришлось перебраться через реку, благо я нашла широкий плес, и пробираться тропкой к палаткам, уже не веря тому, что лишь недавно жила в махонькой империи страха.

Я подошла к лагерю, никем не замеченная, и уже увидела сквозь листья бамбука площадку и палатки на ней, как остановилась, словно громом пораженная. Я вспомнила, в каком я виде!

Впереди, разгуливая по травке, мирно беседовали Вспольный с Никольсоном, чуть дальше несколько солдат — их явно стало больше, чем было раньше, — прислушивались к отдаленному звуку вертолетного мотора.

Я не могла выйти из леса. Я не могла подойти к ним. Я готова была умереть, но — ни шагу дальше.

Может показаться странным — ну прикрылась бы каким-нибудь банановым листом, крикнула бы, чтобы мужчины отвернулись... Нет, я стояла столбом — вся моя наглость и уверенность в себе, которые поддерживали меня в каменном стакане, куда-то испарились. И ни тяжкая судьба голых людей, ни беспокойство за их жизнь, ни жалость к этому подонку Матуру — ничто не могло подвигнуть меня на то, чтобы покинуть убежище и показаться моим коллегам и солдатам в образе Афродиты, которой не досталось морской пены.

Я уселась и стала ждать, когда площадка опустеет.

В ущелье стояло безветрие, и меня начали жрать комары и всяческие летучие твари. Мне пришлось отступить к реке и некоторое время, мучаясь голодом и отчаянием, подпрыгивать у воды. Тут на берег, конечно же, пришли за водой солдаты, и мне пришлось спрятаться в самых колючих на свете зарослях, где кроме меня жил еще гигантский паук-человекоед, впрочем, я не настолько хорошо разбираюсь в энтомологии — может быть, он был обыкновенным слоноедом. Паук смотрел на меня, я на паука, и в конце концов паук, по-моему, решил, что я недостойная его размеров и аппетита добыча, и отправился на настоящую охоту. Когда я выбралась из обморока, я сползла в воду, залезла туда по шею и сидела так минут десять, пока окончательно не закоченела.

Но это помогло мне прийти в себя, а когда я вернулась к засаде у лагеря, пошел редкий дождик и комары разлетелись по своим бомбоубежищам.

Начало темнеть, и я надеялась через полчаса или в худшем случае через час вернуться к себе в палатку, к такому милому халатику и тапочкам.

Но не тут-то было.

Раньше меня на поляне появился другой гость — господин директор Матур!

Он не скрывал своей наготы. Он гордился ею, как племенной жеребец сомнительных кровей. Ах ты, мой муженек!..

Я не сердилась на него — он тоже был близок к смерти, его унижали и даже чуть было не заставили меня изнасиловать, что, как вы знаете, невозможно без моего одобрения.

Все бросились к нему.

Пошатываясь, Матур стоял на краю прогалины. Его тут же подхватили под руки и поволокли к большой палатке, желая немедленно положить в спальный мешок и лечить либо эвакуировать в Танги. Но Матур держался мужественно. В вечерней тишине мне было слышно каждое слово, произнесенное моим собратом по несчастью.

— Что с вами было? — спрашивал майор Тильви Кумтатон, и ему вторили остальные участники экспедиции. Даже господин Никольсон, с презрением сухопарого жеребца относившийся к толстой жабе — Матуру, не мог не сочувствовать господину директору.

— Я там был! — воскликнул Матур. — Я был схвачен!

Затем последовал короткий раунд борьбы между фельдшером и Матуром, в ходе которой тот отбился от лекарств и продолжил свою душераздирающую историю.

Рассказ Матура занял добрых полчаса, так что мне придется изложить его здесь вкратце.

Оказывается, камешки, из-за которых Матур на самом деле отправился в ночной поход, были ни при чем. На самом деле его выманили с помощью прекрасной дикарки, которая подкралась к его палатке и умоляла прийти на помощь ее маленькому народу, который попал в злобные лапы японского военнослужащего.

Ну хорошо, подумала я, сердиться за это на Матура нельзя. Он скрывает свое богатство, свою добычу... Меня больше занимало, как он вырвался из каменного стакана? Беглец он или шпион?

Далее Матур довольно сбивчиво, но горячо рассказывал, как он решил освободить голых дикарей от власти японца, как он пришел вместе с дикаркой к запрятанному высоко в горах озеру, где угнетал дикарей жестокий японец.

Матур вступил с японцем в отчаянную борьбу, что было нелегко сделать, потому что японец был вооружен автоматом, пулеметом и еще гранатами, а Матур сражался голыми руками. Эта титаническая схватка закончилась в конце концов победой Матура, который изгнал японского милитариста, но, к сожалению, за это время неблагодарные дикие люди разбежались по ущелью и, может быть, ушли за хребет, в сторону Китая.

Тут профессор Никольсон, который делал вид, что верит в плохо слепленную версию Матура, спросил, не встречал ли Матур в своих боевых странствиях некую женщину по имени Анита Крашевская.

И тут мой Матур искренне зарыдал.

— Никогда! — воскликнул он. — Никогда не прощу себе, что не удержал эту девушку. Да, она была в плену у японца, но я умолял ее потерпеть, она же испугалась, кинулась в озеро... и утонула!

Я собралась было засмеяться, но передумала, ведь тут Матур говорил правду: он видел, как я нырнула в озеро, и не видел, как я из него выбралась. А следовательно, я утонула.

Майор Тильви Кумтатон стал выспрашивать у Матура, где же находится это озеро, и я поняла, что мой муженек или не знает карт, или не хочет, чтобы озеро нашли.

Пока военные вежливо, но настойчиво допрашивали Матура, я услышала, как к зарослям, в которых я скрывалась, подошли Никольсон и Юра Вспольный. И тут я, к удивлению своему, услышала, что Вспольный плачет. Этот большой и толстый белый джентльмен в очках плакал, как маленький мальчик, забывая английский и переходя на русский язык:

— Я пойду ее искать, может быть, она жива.

— Скоро будет темно, — отвечал Никольсон. — А с утра мы пойдем вместе. Я полностью разделяю ваши чувства.

— А может быть, Матур врет? — спросил Вспольный.

— К сожалению, я не вижу нужды для него врать.

— Да, — согласился Вспольный. — Нужды лгать нет.

Растроганная, я уже готова была выйти из кустов, но тут меня обеспокоила другая мысль: если Матур что-то скрывает и лжет, то почему? Что случилось в каменном стакане? Может, это дьявольская хитрость Сато и он таится поблизости, чтобы ночью зарезать всех моих товарищей, включая трогательного и милого Юру Вспольного?

Я поняла, что сейчас сделаю — я быстро добегу до пещеры и узнаю, где же на самом деле пришельцы, живы ли, что им грозит... И это будет куда быстрее, чем организация военной спасательной экспедиции.

И я вновь отказалась от уютной палатки и горячего кофе, потому что мне было жалко этих нелепых пришельцев, о которых никто не должен знать, что они пришельцы.

Было еще светло, и дорога к пещере была мне отлично знакома.

Духи гор покровительствовали мне. Неожиданно распогодилось, облака разбежались. Оказалось, что солнце только-только ушло за зубцы гор и их вершины еще окрашены желтым закатным светом. Так что в моем распоряжении было достаточно времени, чтобы дойти до пещеры, не поломав по дороге ног.

Мне странно было идти по ущелью. За последние дни оно стало мне знакомым, будто я прожила здесь больше месяца. Я возвращалась в особый, никому не известный мир, о котором и я вчера имела самое смутное представление.

Последние лучи солнца оторвались от вершины самой высокой из гор, и ущелье было залито вечерней синевой, когда я поднялась на площадку перед большой пещерой и отвернулась от открытой уборной пришельцев. Мне не хотелось поднимать каменную плиту в темном внутреннем зале пещеры и лезть в узкий проход, ведущий к озеру, но у меня не было другого выхода.

К счастью, мне не понадобилось этого делать.

Как только я ступила под навес над площадкой, внутри пещеры раздались радостные голоса и в моем мозгу прозвучали слова Любы:

— Смотрите, кто к нам пришел!

— Не может быть! — сказал По-из. — Вы же, к сожалению, утонули.

— К счастью, я чудом не утонула, — ответила я. — И не пытайтесь изобразить меня духом.

— Вы не бросили нас! Вы не забыли о нас! — стенали пришельцы, окружив меня. Их нагота была мне привычна и не пугала. Моя собственная не играла здесь роли. Даже Ут-пя с его дудочкой меня почти умилял.

— Мне стало любопытно, — сказала я, — потому что мне встретился директор Матур.

— И что он вам сказал? — спросил капитан Ут-дирек. Голос его звучал сдержанно.

— Он меня не видел, он говорил с другими. Он сказал, что уговаривал вас встретиться с людьми, но вы убежали.

— И вы не поверили? — спросила умудренная жизненным опытом Не-лю.

— Разумеется, — сказала я. — Он же сказал, что Сато от него убежал.

— У нас есть фонарь, — сказал капитан. — Это ваш фонарь. Его потом забрал Сато. А теперь это наш фонарь.

Он протянул мне фонарь, но я не сразу поняла зачем.

— Зажгите, — сказал капитан. Он выглядел подавленным, а я тупо стояла с потушенным фонарем в руке.

Потом зажгла его.

Луч его обежал лица пришельцев. Пришельцы жмурились и отворачивались от яркого света. Потом он натолкнулся в глубине пещеры на лежащего навзничь человека.

Глаза Сато были закрыты, щеки ввалились и потемнели, нос заострился — я его даже не сразу узнала.

— Когда вы пропали, господин Сато очень сердился. Он даже пошел в воду, чтобы вас найти, — рассказывал между тем По-из.

— Он хотел меня спасти? — Я была поражена непоследовательностью этого человека.

— Он очень сердился, но не хотел, чтобы вы утонули. Он снял пояс и штаны и нырнул в воду. Он вас не нашел, а толстый человек Матур схватил мешочек, кожаный мешочек с красными камнями, и хотел убежать. Сато вылез из воды и полез за ним в подземный ход.

— А потом вы услышали оттуда выстрелы.

— Да, — сказал По-из. — Мы услышали выстрелы и испугались. Мы сидели и ждали. Мы долго ждали.

— А потом он начал стонать, — сказала Люба.

— Кто? — не поняла я.

— Господин Сато. Я почувствовала, что он жив, но ему очень больно. И мы полезли туда, чтобы ему помочь, — ответила Люба.

Я так живо представила себе эту сцену — голые пришельцы толпятся у черной дыры подземного хода и прислушиваются к стонам, несущимся из-под земли.

— Мы нашли его у самой пещеры. Видно, он догнал господина Матура, когда тот открывал каменную плиту. Мы подняли господина Сато наверх и положили здесь. Мы не делали ему больно. Но он все равно умер. Раны были смертельные. — Люба говорила виноватым голосом, хотя это мне только казалось, нельзя же мысленно говорить виноватым голосом. Но пришельцы чувствовали себя виноватыми.

И капитан даже сформулировал это состояние:

— Если бы мы не свалились ему на голову и не нарушили весь порядок его жизни, он бы и дальше охотился, ходил по горам и, может быть, вернулся в свою страну Японию. Но мы оказались соблазном. Он изменил жизнь.

— Вы неправы, — сказала я. — И без вас сюда бы прибыл Матур или какой-нибудь другой курьер, чтобы выяснить, куда делся контрабандист, который нес рубины. А мы с вами знаем, что контрабандиста убил Сато и забрал себе мешочек с камнями. Виноваты рубины, виноваты контрабандисты, виновата жадность Матура...

Но, по-моему, я не убедила пришельцев.

Они сбились в кучку, как замерзшие котята, и тихо гудели — то ли пели, то ли плакали, а я не знала, что же делать дальше.

Наконец я поняла.

Я собралась было идти обратно в лагерь, но желание это было половинчатым — если ты не знаешь, зачем идти, то не очень хочется продираться сквозь ночной лес.

И я решила остаться вместе с ними.

Мы стащили в одно место сено, что лежало кучками по залу, легли, прижавшись друг к дружке, и постарались накрыться одеялом японца. Его хватило только на женщин, которых положили в середину.

Лишь Ут-пя не хотел спать. Он остался сидеть над телом Сато, наигрывая, к счастью, негромко, на своей дудочке.

Я спала в объятиях Любы, прижавшись к Не-свелю, от пришельцев исходил чужой, необычный, но не неприятный запах, и мне всю ночь снились странные сны.

Я проснулась на рассвете от того, что мне было холодно. Оказывается, все остальные уже поднялись. Одеялом они накрыли фигурку Сато.

Кто-то сходил к озеру и принес оттуда припасы. Я поела вместе с пришельцами.

— Мы решили... — сказал капитан. — Мы пойдем через горы. Мы уйдем из этих мест. А дальше будет видно.

Я стала доказывать им, что стоит подождать еще день, я переговорю с моими коллегами, и мы что-нибудь придумаем.

Но пришельцы не согласились ждать, потому что они чувствовали мою неуверенность.

Они решили идти вверх по реке — там меньше людей.

Мы собрались расстаться, но никто не решался сделать первый шаг.

Так мы и стояли на краю площадки, глядя на долину Пруи, над которой плыл рассветный туман.

И вдруг издалека донесся звон колокольчика. Тихий такой, мелодичный звон. Он оборвался.

— Идут, — прошептал По-из, но замолчал, потому что не смог объяснить, кто же идет.

Потом прозвучал негромкий голос.

Несколько человек неспешно спускались по ущелью.

Я приблизилась к самому краю площадки и увидела людей, о приближении которых мы слышали.

Это были молодые, а то и совсем юные люди, они были странно одеты, а некоторые и не одеты вовсе. У одних головы были выбриты, у других оставлены косички, кто-то был облачен в розовую марлевую накидку, а на ком-то были лишь рваные плавки. У каждого через плечо висела холщовая сумка, и все были босые... Впереди шествовал буддийский монах, тоже бритый, в оранжевой тоге.

Сделав знак пришельцам оставаться на своих местах и позвав с собой Любу, я осторожно начала спускаться к воде, потому что путники как раз сделали там привал.

Мы остановились за кустами, чтобы не пугать людей своим видом, и Люба сказала:

— Они ни о чем не думают, они замерзли за ночь. Они здесь чужие.

— Спроси вон у того, старого человека в оранжевой одежде, кто они и куда идут?

Услышав голос в своей голове, буддийский монах вовсе не испугался и не удивился, а ответил по-лигонски:

— Это неизвестные паломники. Они идут к реке Ганг. Они пришли в наш горный монастырь Манудаунток, или Сокровище трех Боддисатв, и мы их лечили и кормили. А теперь я провожаю их до монастыря в деревне Линили. Мы туда придем послезавтра.

Паломники замолчали. Они поняли, что их проводник с кем-то разговаривает, и потому насторожились.

Было тихо, только пели утренние птицы. Паломники негромко разговаривали между собой.

— С кем это он треплется? — спросила голая до пояса, бритая девушка с плоской грудью, которой лучше было бы носить лифчик, подбитый ватой, чем ходить голышом.

— Наверно, здесь немало бесплотных астральных тел, — ответил юноша с длинным носом и тонкой косичкой на затылке. — Блаватская предупреждала в своих работах, что в предгорьях Индии надо быть вдвойне внимательным.

— Я потерял равновесие духа, — сказал капризно исхудавший паренек в розовой майке — единственном предмете туалета, который ему достался.

Меня смущало то, что я так легко понимаю этих молодых паломников. Имя Блаватской тоже мне было откуда-то знакомо. О, Матерь Божья! Они же говорят по-русски!

Я так удивилась и обрадовалась, что выбежала из-за куста и оказалась среди молодых людей.

Сначала они шарахнулись было во все стороны, скорее от неожиданности, чем от страха. Но далеко не отошли. Их нелегко было удивить.

— Привет! — сказала я им. — Вы откуда здесь взялись?

Юноша с длинным носом, который предупреждал об астральных телах, посмотрел на меня с подозрением.

— А вы что, здесь и живете?

— Пока живу.

— По принципиальным соображениям? — спросила девица с большим животом, месяце на восьмом. У нее было обиженное лицо, словно ее пригласили на прогулку, а теперь заставляют таскать немыслимые тяжести.

— Нет, я здесь ненадолго.

Люба, почувствовав, что от молодых людей не исходит опасности, тоже вышла из-за кустов и присоединилась к нам, ни у кого не вызвав удивления. Лишь монах все поглядывал наверх, на кусты, словно ждал, что оттуда появятся новые лесные феи. Затем он вспомнил, что он монах, а не любитель эротических зрелищ, потому склонил голову и начал усердно перебирать четки. Четки были рубиновые, цены им нет. Как хорошо, что Матур далеко отсюда!

— Куда путь держите? — спросила я. Наверно, получилось неестественно, но я никак не могла найти нужного тона в беседе с этими странными созданиями. Когда я жила в Москве, там таких еще не водилось.

— В Бенарес, — ответил мне длинноносый — видно, ихний вождь. — В святой город.

— И зачем же?

— Там нас ждет гуру Нилаканта Шастри.

— Долго будет ждать, — сказала я.

— Почему? Почему? — спросил длинноносый.

— Потому что дорога на Бенарес чуть правее, — сообщила я. — А таким путем вы скоро доберетесь до Сиамского залива.

И тут я поняла, что они плохо изучали в школе географию и разницы между Сиамским заливом и Панамским каналом не ощущают.

— Не слушай ее, Денис, — сказала беременная паломница. — Это типичная провокация. Ты лучше спроси ее, в какой школе ЦРУ она русский язык выучила?

Тут все паломники посмотрели на меня, как на врага, и я поспешила ответить.

— Никакого ЦРУ! Я здесь нахожусь в экспедиции.

— Вот видишь, Василиса! — сказал человек с челкой.

— А какая же, позвольте, экспедиция? — не сдавалась беременная девица. (Впрочем, если беременная, то по-русски уже не девица, да?)

— Ищем трон царя Соломона, — призналась я.

— Евреи, — пояснил остальным мрачный тип с челкой.

— Нет, ты скажи, в самом деле промахнулись? — спросил исхудавший паренек.

— А давно идете? — спросила я.

— Мы верим в великого Кришну и вечное благо. В спасение через добро! — крикнула беременная девица. Видно, ей все это уже порядком надоело.

— И давно идете? — спросила я.

— Мы сами из Люберец. Мы примкнули к туристской группе в Монголию, — сказал длинноносый.

— На поездку в Индию характеристик не дали, — сказала беременная, а мрачный тип с челкой пояснил:

— Монголия является страной социалистического лагеря.

Исхудавший паренек показал мне крепкую палку, всю изрезанную зарубками.

— Шестьсот семьдесят дней, — сказал он. — Особенно трудно приходилось в Китае. Но мы в коммуне работали.

— Всех бы повесила! — закричала беременная.

— Василиса, Василиса, — стали уговаривать ее товарищи. — Где твое смирение?

— Нет, — сказала я. — В таком состоянии вам идти дальше нельзя. Вам не выдержать пути до Бенареса.

— А что делать? — пискнула бритая девица с плоской грудью. — Мы уже на грани истощения!

— Мне вредно питаться одними овощами, да еще немытыми! — поддержала ее беременная.

— Тогда послушайтесь моего совета. Следуйте за этим добрым буддийским монахом, который ведет вас к монастырю. Остановитесь в монастыре, поживите там, может, месяц, может, два. А там уж решайте. Возможно, кто-то захочет вернуться домой, а кто-то перейдет в буддизм.

— Только не это! — закричал длинноносый.

— А если не оставят? — пропищал исхудалый паренек.

— Оставят. — Я обратилась к монаху, который не поднимал на меня глаз, и с помощью Любы спросила, насколько добры и гостеприимны монахи монастыря в Линили. Монах ответил, что монастырь славится своей заботой о странниках, в нем можно будет жить в качестве помощников, собирать плоды в саду, чинить и мастерить — кто что может.

Это я перевела бывшим советским туристам, а ныне кришнаитам, ищущим Бенарес и, возможно, покойного гуру Наликанта Шастри.

Как вы, может быть, догадались, пока я разговаривала с советскими паломниками, у меня созрела идея.

— С вами пойдут еще шесть местных кришнаитов, — сказала я. — Вы включите их в свою гриппу.

— Еще чего не хватало! — возмутилась беременная, но длинноносый сообразил, что заинтересован в моей поддержке, и сказал:

— Если они наше жрать не будут, пускай идут. И пускай учтут, что язык общения — русский! Везде.

— Хорошо, — пообещала сообразительная Люба.

Она же и поскакала как серна к пещере, чтобы привести своих спутников.

К сожалению, я не могла дать им денег на дорогу, но предусмотрительная Не-лю взяла высыпавшиеся из мешочка рубины, так как правильно рассудила, что раз земные жители ценят эти блестящие камешки, значит, стоит ими запастись. Я же убедила По-иза и Любу проявлять в будущих сделках с рубинами крайнюю осторожность.

По моей подсказке пришельцы разделили между собой части одежды покойного Сато и раздетого Матура. Зрелище было странное, но именно эта нелепость в одеяниях примирила советских кришнаитов с пришельцами с планеты Дом. Склонному к пижонству Ут-бе-бе достался пиджак Матура, Не-лю взяла себе полушорты Сато, капитан натянул марлевые дхоти Матура, По-изу досталось его нижнее белье...

И когда я, стоя на склоне, смотрела на увеличившуюся группу, она показалась мне вполне гомогенным образованием, словно паломники топали вместе через весь Китай. Только потом я вспомнила о себе, но не было сил и отваги лезть в подземный ход и искать одежду на берегу озера, так что я ограничилась набедренной повязкой из рваного мешка.

Я прошла с паломниками три мили, что отделяли пещеру от военного лагеря.

По дороге мы говорили мало и тихо. Я предупредила советских друзей, что там сидят в засаде солдаты, которые вылавливают всех кришнаитов и отправляют на родину. Поэтому кришнаиты шли буквально на цыпочках.

А когда тропинка, миновав лагерь, свернула от реки, я попрощалась с пришельцами. Прощание получилось сдержанным, потому что я не знала, как у них на Доме прощаются сердечно. Я обещала приехать в монастырь и помочь им советом, но надеялась, что вместе с советскими друзьями они доберутся даже до Бенареса.

Потом я попрощалась с советскими друзьями и пожелала беременной Василисе замечательного сыночка, на что исхудавший юноша сказал, что он хотел бы девочку. Я не ожидала, что он и есть отец семейства, потому замолчала.

Длинная процессия малоодетых людей человек за человеком исчезала в банановых зарослях. Вдруг беременная Василиса, по-утиному переваливаясь, поспешила назад и сунула мне в руку какую-то палочку.

— Анита, — прошептала она. — товарищ Крашевская! Советский Союз в моем лице надеется на сознательность польских товарищей.

И засеменила следом за остальными, сверкая черными пятками.

Оказалось, что Василиса оставила мне туго скрученную полоску тонкой коры, на которой спичкой или палочкой было выдавлено:

«Совершенно секретно. Предс. КГБ лично.

Двигаемся на Бенарес. Прод. наблюдение. ЦРУ внедр. шесть агентов. След. послание оказией. Майор Пупыщ».

Когда я поднялась в лагерь, утро уже вступило в свои права. Поляна была залита солнцем. Она была пуста, если не считать часовых, стоявших в отдалении. Из большой палатки, где была столовая, доносились голоса.

Я устало добрела до той палатки и, откинув полог, вошла внутрь. Я не хотела никого удивлять, мною владела лишь одна мечта — поесть и завалиться спать.

Но почему-то все обернулись ко мне — один за другим, и на их лицах появилось одинаковое обалделое выражение.

Все молчали.

Молчание нарушил директор Матур.

— О нет! — завопил он на всю долину. — Изыди, злой дух!

Он закатил шоколадные глаза и грохнулся в обморок, потянув на себя скатерть вместе с кофейником и кастрюлей с порриджем, и оставил меня, мерзавец, без завтрака.