Перевал в пути — проверка сил. Очень заманчиво сравнить горный перевал с жизненным, что обычно и делают. Но если бы к жизненному перевалу можно было так же подготовиться, как к горному! Еще есть перевалы — внутри себя. Преодоление себя.

Кроме геологов и всех людей «бродячих профессий» есть еще люди, будто созданные для перевалов, которые и жизни своей без них не мыслят, — это альпинисты. Радость преодоления, радость победы, радость очень близкого, нередко на грани смерти, товарищества.

Я каждый раз ловлю себя на том, что облегченно вздыхаю и радуюсь, когда перевалы позади.

Сегодня нас на одном из перевалов захватила ночь. Высота над уровнем моря — более тысячи метров, над долинами — раза в три меньше. Собственно, мы уже видели, что нам засветло этот перевал не одолеть. А спускаться отсюда в темноте рискованно. Проводник вспомнил: наверху из-под россыпи песчаников где-то поблизости должен выходить маленький ключик, значит, будет чем напоить лошадей и чем наполнить чайник. К тому же здесь из-за континентальности климата перевалы почти всегда теплее долин. Идя гривами по вечерам, всегда чувствуешь, как снизу тянет холодом.

Несколько южнее, в Забайкалье, такое «отепление» перевалов и водораздельных пространств выражается в том, что талики там находятся преимущественно на водоразделах, а днища долин — в мерзлоте. Здесь же в мерзлоте и перевалы.

Проводник привязал лошадей. «Уйдут и не поймаешь», — сказал он. Насыпал им в торбы остатки овса. Решили завтра, как спустимся, сразу остановиться и покормить их как следует.

О перевалах мы заговорили как-то с Шуговым, когда он собрался уезжать. Шугов, как и я, любил перевалы. Проводить его к нам в избушку-гостиницу пришел его знакомый из Якутска, случайно им здесь встреченный инженер Тихвин. Тихвину надо было, кроме того, починить свою брезентовую куртку. Мы дали ему суровых ниток, и он стал ее чинить.

Тихвин казался человеком очень городским. Было впечатление, что здесь его все раздражало.

Говорили о перевалах, о здешнем транспорте и о том, что перевалы очень высоки и круты, завалены деревьями, заболочены и передвижение по ним мучительно для лошадей. Тропы бывают хорошо протоптанные и поэтому заметные, а бывают едва видные на каменистых склонах среди лишайников.

Шугов сказал со вздохом, глядя в окно на «площадь» будущего поселка, покрытую вывороченными пнями лиственниц:

— Тропа в тайге — это прекрасно. Это путь, проложенный для тебя кем-то, путь свободный, чтобы ты шел беспрепятственно, куда тебе нужно, путь неизмеренный, может быть, бесконечный. След, оставленный человеком для человека, для людей. И для тебя тоже.

— Что за фантазия, — сказал, передернув плечами, Тихвин и поднял голову от куртки. — Все сентиментальности. Никто для тебя ничего не прокладывал. Шли потому, что им нужно было идти, а потом им было наплевать, пройдешь ты когда-нибудь или нет.

Шугов замолчал, и я, чтобы поддержать его настроение, вспомнила, как различны бывают тропы в тайге, как не похожи они друг на друга и как каждая по-своему запоминается. Тропы в мягких, сухих грунтах пойм — одни, другие — во мху таежных чащоб, третьи — по корневищам полусгоревших деревьев на опушках, и каждая из них — со своими ветрами. И как одни и те же тропы различны в разные часы дня и вечера! И еще есть тропы невидимые сейчас — зимние, нартовые, они идут по рекам и тают весной под солнцем. Такие тропы живут только в памяти и, может быть, поэтому не забываются…

Мы поставили палатку на перевале. Проводник предпочел лечь на лошадиных потниках снаружи, и это было, конечно, лучше.

Разложили костер. Костер на перевале — это удивительно. Долины гасли в темноте. Будто наш костер — это посадочный огонь и мы сигналили тем, кто должен вернуться и спуститься сюда после короткой прогулки по Вселенной, а для нас — после тысячи лет их отсутствия.

Казалось, Земли не было вовсе, была плотная черная сфера вся в звездах. И где-то внизу эта сфера, может быть, смыкалась, а может, и нет, а мы были в середине нее и скорее принадлежали этому звездному миру, чем тому, что было внизу.

Для чего, как не для размышлений, созданы вот такие ночи на перевалах, над берегами незнакомых рек, в палатке на ветках кедрового стланика, и хорошо, если с собеседником, которого пошлет случай! На этот раз собеседника у меня не было. Очень много потеряли те люди, которые никогда не были на перевалах. И на вершинах тоже. Почти всегда на перевалах дуют ветры. Теплые или холодные, слабые или бешено-стремительные, те, что сбивают с ног, и лошади тогда идут как-то боком.

Есть длинные перевалы-водоразделы, бесконечные водораздельные пространства, хребтины-гривы, «верхи». Мы ходили по ним здесь часто и подолгу. Идешь по гриве и поворачиваешь вслед за ее поворотами. И до горизонта вокруг стихия камня и неба.

Ничего не видно сейчас в темноте. Но я знаю: где-то внизу, в долинах, мутно мерцая, лежат притихшие наледи. Вечно живые, выходят там из недр земли глубинные источники.

А вокруг меня, под холодными осыпями песчаников, возникают из росы таинственные родники. Туман льнет к серым глыбам, и в их глубине уже слышится тихий, очень робкий голос первых, только что зародившихся капель воды… И кажется, что низкая жесткая трава шуршит от их тяжести. А вот уже где-то ниже по склону, постепенно набирая силу, все громче начинают журчать ломкие струи ночного горного ручья.

Ночь заполняет все. И нас тоже. Ветра нет, все замерло до граней земли и неба.

На перевалах хорошо встречать рассветы. Кто-то из писателей спрашивал своих читателей, сколько раз в жизни они видели восходы солнца, и говорил, что они много теряют, не видя рассветов. На мою долю их выпало немало. Были московские рассветы, в студенческие годы, за чертежной доской, — нужен был заработок; в горах Кавказа — в альпинистских лагерях. А после института все рассветы от Ленинграда до Тихого океана и Чукотки и от Мурманска до Батума были моими — в Арктике, в якутской тайге, в Крыму. Теперь вот здесь — рассветы и перевалы.

Незабываемы травянистые перевалы предгорий Алтая, где только колыхание травы показывает путь всадника, каменистые перевальные кручи Чукотских гор, которые ночами «стригут» длинные голубые лучи северного сияния.

Совершенно необыкновенны на рассвете перевалы Кавказа, когда на одной их стороне еще ночь и в черном небе еще висит блестящая луна, а на другой, где-то за Эльбрусом, уже восходит солнце. И сам Эльбрус, и все снежные вершины на сто километров вокруг стоят как бледно-розовые призраки, парящие под светлым небом, будто появляющиеся из клубов сизо-розовых туманов и облаков под ними.

Вот и сегодня я увижу еще один рассвет на перевале.

Почему человека влечет простор и широта горизонта? Может быть, свобода, необжитость и новизна каждого шага, каждого куста и камня? Все, что видишь, — все эти реки и долины, броды и перевалы, ночи и рассветы — все проходит через тебя, как поток крови, и рождает мужество и жизненные силы. Может, это?