Мы долго шли вдоль берега довольно широкой речки и неожиданно встретили настоящий дом. Не избушку, не зимовье с нарами, а жилой дом, с сенями, коридором, тремя комнатами и гостеприимным хозяином. Когда-то здесь был перевоз, потом его перенесли, а хозяин, бывший лесничий, уже вырастивший детей, остался. Теперь он занимался только охотой и рыбной ловлей.
Седой, приземистый, с массивной головой и добрыми глазами, он вышел к нам из дома, приветственно протягивая руки. Позади у вас был тяжелый путь, и все мы, наверное, выглядели усталыми.
— Остановку, остановку, на пару дней, не меньше, — сказал он утвердительно, оглядывая нас и здороваясь.
На два дня — об этом нечего было и думать: лошадей ждут; но остановиться пораньше и заночевать — от этого отказаться трудно.
Пока Володя с проводником вносили в сени седла и все наше имущество, Арсений Иванович повел меня в комнатку своего младшего сына, только что уехавшего в Ленинград. Комнатка выходила на реку, и были видны дальние громады Тарбаганахского гранитного массива, закрывающего полгоризонта.
На стенах книги. Пол, стол и даже кровать тоже завалены книгами. Для меня хозяин снял книги со стола и кровати, привел комнатку в порядок. Это можно оценить после всех наших «гостиниц» и избушек.
Сейчас хозяин живет один; жена уехала в Управление узнать о самолетах: оба они собирались переезжать в Якутск к старшему сыну.
Я сказала, что мне очень нравится этот дом — такой оазис цивилизации в тайге. Какая же судьба ждет дом? Нет, продавать он не собирается, да и кто же купит? Так оставит, заколотит и все. Может, сын захочет приехать, поохотиться. Да нет, само по себе все здесь, конечно, быстро разрушится.
Он машет рукой — привычка к месту все же есть, это несомненно, даже к такому глухому, и к этому дому, но что поделаешь.
— Я тишину люблю. И людей проходящих. На пути человека повидать — очень много. На пути человек необычный, в нем все раскрыто, не замечали? Не встреть его, он так свое раскрытое дальше и понесет, а к концу пути все створки свои закроет. А самое лучшее у него, когда эти створки раскрыты. Но не такая уж и тишина тут, вон наш самый главный разговорник. — Он кивает на реку. — Слышите, день и ночь перекаты шумят. А лед пойдет, будто сто товарных вагонов над самым ухом гремят. Не приходилось слышать?
Я обратила внимание на ставни. Здесь — ставни?
— Хоть и тайга, а в общем-то большая дорога. Люди разные идут.
— А спокойно?
Он меня понял и ответил неопределенно:
— Всяко было. За пятнадцать-то лет. — Взглянул на меня своими добрыми глазами. — У меня оружие. По разрешению.
Рассматриваю книги. Мальчики читали немало. Русские классики, Вольтер, Руссо, старые издания истории Соловьева, где он их выкопал?
В дверь стучит и сразу открывает ее Володя. Взволнован, запыхался.
— Нашел. Только что. Извините. В запасной суме. Хотел сложить в нее высушенные бюксы, чтобы не спутать с другими, и вот… значит, листки эти я положил в нее, когда уезжали…
Он растерянно протягивает мне скрепленные вместе листки Тани — лаборантки-географа, написавшей по моей просьбе сжатый очерк об истории исследования края и о местах, где когда-то проходили пути первых землепроходцев. Что пользы теперь смотреть на Володю укоризненно? Как нужны они были тогда, когда я делала на приисках доклады, ведь теперь наш путь идет к концу.
Но после обеда и разговоров за столом я все же сажусь читать то, что приготовила мне Таня. Я снимаю скрепки и раскладываю желтоватые листки. Откладываю в сторону историю исследования приисков: это мне уже не нужно.
«Когда смотришь на карту сибирской земли с ее мерзлотой от края и до края, то будто проникаешь в глубокую даль веков и тысячелетий… Мерзлая земля, как и сейчас, лежала тогда закутавшись в свою тайгу, и так же на севере была доступна полярным ветрам оголенная шея ее тундры. И ледяная шапка сурово смотрела с вершины мира, и деревья, как и сейчас, ловили свое отражение в изменчивых струях быстрых рек и в черных, торфяных омутах таинственных озер.
Не удивительно ли, что стоянки древних людей, живших шесть тысяч лет тому назад, были найдены на крайнем Северо-Востоке по берегам рек и северных морей? Были откопаны каменные орудия, кости людей и животных.
Почему они жили именно там, на краю земли? И почему не в глубине материка? Может быть, потому, что там было все же приветливее от океанских ветров, приносивших влажное тепло южных морей? Открытые горизонты скрашивали суровую жизнь людей, а связь с постоянным, древним, исконным путем человека на простор — в океан успокаивала мятущиеся души. И до соседнего материка отсюда было рукой подать.
Конечно, живущие здесь, как и все обитающие в глубине континента, знали, на какой земле они живут — на земле твердой, как камень, на ледяной земле, тающей под летним солнцем только на локоть или на человеческий рост, не больше, превращающейся на ладони в муть и уходящей сквозь пальцы. Они бродили по берегам и осваивали эту пустынную землю. Они знали и то, что у края соленого ледяного моря всегда можно найти запасы питьевой воды — в обрывистых берегах светились белые языки пресного льда…
С мерзлотой было так, как с открытием Америки. Лейв Счастливый и Колумб открыли Америку для себя и для Европы, но не для аборигенов, живших там извечно. Людям, родившимся на скованной морозом земле, мерзлота была привычна, как их собственные руки и ноги, и, как о руках и ногах они не могли бы сказать, что это такое и откуда, так они не задумывались и о мерзлоте. Но, несомненно, знали ее особенности. А главное — принимали ее извечность.
На север Европейского материка, в края мерзлоты, лежащие за теперешним Уралом, к местам будущего города Мангазеи, а потом к устьям великих рек Оби и Енисея, поморы и пришлые с новгородских и устюжских земель люди ходили уже в XV веке. В конце XVI века к устью Оби и Енисея плавали многократно.
На Северо-Востоке люди с запада впервые появились в XVI веке. Они проделывали труднейший путь по морю и рекам на своих тяжелых кочах и ладьях вдоль суровых, замерзших берегов. Ходили и по суше, по этой ледяной земле, — мореходы часто бывали землепроходцами, а землепроходцы — мореходами. Они удивлялись этой земле, сначала не верили сами себе, потом заинтересовывались, пытались по-своему судить о непонятных и загадочных явлениях.
Землепроходцы шли от одной реки к другой, по притокам, через хребты — на восток, на юг, к океану. Пришельцы, кроме того, что видели сами, многое узнавали от проводников и местных жителей — о людях и о необычной природе.
Много народов, неизвестных Московии и Европе, жило на Севере: чукчи, юкагиры, эвенки, эскимосы».
Я вспомнила: где-то в старых документах мне попались записи о том, что в эти времена юкагирских костров было так много, что дым от них закрывал небо и день становился ночью.
«В XVII веке в Сибирь хлынули массы служилых, промышленных и торговых людей. От нового города Мангазеи ходили по морю за Енисей до Лены. В 30-х годах в Якутске служилые люди, казаки, обосновали укрепленный пункт — острог. Отсюда стали плавать по Лене, Яне, Индигирке, Алазее и Колыме, вдоль берегов Ледовитого и Тихого океанов, к Камчатке.
От Якутского острога начинались многие пути отважных и бесстрашных землепроходцев, открывавших реки и острова, проливы, мысы и бухты.
Жить пришлым людям в далеких краях было трудно. Золото и другие драгоценные металлы лежали в твердой, как камень, застуженной земле. Зимой остро ощущался недостаток воды. В колодцах ее не было, был только лед. Но зато вода появлялась и совсем неожиданно, в домах из-под пола. Надежные русские печи, сложенные привычными руками, вдруг проваливались, и из глубокой ямы приходилось откачивать десятки ведер той самой воды, которой не было в колодцах, а одним днем раньше не было и здесь».
Но то обстоятельство, что все пришлые люди смотрели на окружающее по-другому, было крайне важно: удивление порождало мысль, загадочность беспокоила.
«Служилые люди доносили до московских земель «скаски», «отписывали» все, что видели о ледяной земле и что им рассказывали. По возвращении домой землепроходцев расспрашивали не только о найденных путях и торговых делах, но и о людях, и о природе. И они сообщали об отсутствии воды зимой, о том, что невозможно вырыть колодец, о том, что в земле находят совсем свежие трупы людей, пролежавшие десятки лет, и, мало этого, неведомых громадных зверей с шерстью и даже с рогом на носу; о том, что нетленное сохранение смертных людей вселяет ужас, трепет, а иногда вызывает поклонение, как святым.
Ни рассказам, ни «отпискам», ни «скаскам» Москва не верила. Служилые люди давали свои показания часто под присягой, так дико и невероятно было то, что они сообщали.
Однако слухи доходили и до Европы. В Европе удивлялись, возмущались, смеялись, но всерьез никто ничего не принимал.
Сами же странствующие и путешествующие объясняли загадочность явлений как чудо».
Любопытно, что основная мысль о причинах великой стужи, о роли в ее появлении географического положения, места, роли угла падения солнечных лучей и количества солнечной энергии была высказана еще тогда, в те далекие времена — в XVI веке! Правда, потом это положение, хотя и правильное в основе, оказалось не единственным и не главным в образовании мерзлоты: в других местах на той же широте мерзлоты не было, а много южнее она была. Но все же — ведь это был только XVI век! Первые факты, первые впечатления, первые попытки объяснения.
«XVII век отличался массовой тягой в Сибирь. По-прежнему шли землепроходцы, полярные мореходы, открыватели новых дорог, рек и таежных перевалов. Шли на северо-восток переселенцы — до самого Тихого океана. Северо-Восточная Азия заселялась.
В конце XVII века в Якутске, где к тому времени широко уже шла торговля и заготовка пушнины, попытались найти все же воду в колодце и заглубили его на тридцать метров. Но надежды не оправдались: везде была «всегда мерзлая земля».
Первые элементы научности в отношении вечной мерзлоты и систематизации уже известных к тому времени фактов более заметно проявляются в 30-х годах XVIII века, когда наконец обобщаются наблюдения и описываются находки в вечной мерзлоте. Такие обобщения сделали В. Н. Татищев, а позже М. В. Ломоносов.
В начале XVIII века начинают организовываться и отправляются на Северо-Восток специальные научные экспедиции. Геодезические экспедиции И. Евреинова и Ф. Лужина добираются от Тобольска до Охотского моря через устье Маи и Юдому…»
Через эти вот наши места… Да, мы сейчас находимся как раз на одном из двух главных путей первых землепроходцев! Один — вот этот, более северный — шел из Якутска, через реку Алдан, Охотский Перевоз, реку Белую, Аллах-Юнь, вверх по ее левому притоку Анче, дальше перевалом на Юдому, к Юдомо-Крестовску, от него перевалом на реку Ульму или правый приток Охоты — Урак, спускался на Охоту.
За рекой в тумане вечера смутно виднелось устье Анчи. Ее истоки начинаются в Тарбаганахско-Уэмляхском высокогорном массиве, что сопровождал нас издали все последние дни — величественный, с вечными снегами.
«Казак Иван Москвитин прошел в этих местах к Охотскому морю еще в начале XVII века, несколькими годами позже — казак Шелковник. Он перевалил Джугджур весной 1647 года, перебрался к устью Охоты и поставил там первое зимовье. Обратный путь от Охоты проделал Василий Поярков. Он шел южным путем не на Анчу и Белую, а вниз по Юдоме, через Маю и Алдан.
Первая Камчатская экспедиция Витуса Беринга, отправленная по приказу Петра I, в 1726 году, продвигалась к Охотскому морю также через Маю и Юдому…»
Может быть, подобно нам, двигались многие по Юдоме с конной тягой на лодках? Или на шестах. Или шли вот туда, по этой реке Анче вверх, усталые, измученные бездорожьем и одиночеством. Беспокойные, настойчивые люди.
«С тяжелыми, неудобными грузами, пройдя всю Сибирь по суше и рекам, изрядно измотавшись и потеряв силы, люди подошли к самому трудному, как им казалось, участку пути между Якутском и Охотском. Более тысячи километров они шли по этой дикой, гористой, местами заболоченной местности. Некоторые не вынесли и погибли».
Да, именно где-то здесь погиб геодезист Федор Лужин, присоединившийся позже к экспедиции Беринга — второй своей экспедиции после поездки с геодезистом И. М. Евреиновым.
«В 1828—29 годах от Охотского Перевоза по Белой, по Аллах-Юню, Анче, Анчакану, то есть северным Якутско-Охотским путем, прошел А. Эрман, который определил астрономические пункты».
Я вышла на улицу. Шелестели едва слышно листья деревьев. От реки веяло холодом. На другой стороне реки, в устье Анчиг смутно чернели угрюмые леса. Не трудно представить, как все это было когда-то: болота, топи, скользкие камни, обтянутые льдом и мхами. Но эти люди, несомненно, все же были счастливы тем, что пошли по зову своей души к неизвестному, что отдали силы на заветное. Это не мало.
Река всплескивала, в ровный ее шум врывалось приглушенное рокотание — на перекате ворочались камни.
Не только смерти отмечает история, но и преодоление великих трудностей, тяжелейшие волоки, голод, жизнь на грани сил и отчаяния и все же торжество достижения цели.
Я вернулась в дом.
«В начале XIX века Северо-Восток Азиатского материка исследуют экспедиции М. Геденштрома, П. Анжу, Ф. Врангеля. Результаты их работ уже включают некоторые непосредственные наблюдения над мерзлыми породами и льдами. Таковы исследования натуралиста и врача А. Фигурина, описавшего необычный полигональный рельеф тундры, заключенные в трещинах подземные льды и мерзлые почвы».
Однако, несмотря на большие успехи в изучении природы огромной страны, в отношении исследования вечной мерзлоты научная мысль была удивительно непытлива. Работа Фигурина была исключением. Обычно в экспедициях мерзлотой не занимались.
Не только практики, старатели и люди далекие от науки, но даже ученые долго думали, что высокоствольные леса не могут расти там, где есть мерзлота, и что с ней несовместимо наличие воды.
«Сенсационным событием стала проходка шахтного колодца в Якутске в 30-х годах XIX века на глубину ста шестнадцати метров. Работами руководил сотрудник Российско-Американской компании Ф. Шергин. Шахту рыли девять лет, но мерзлоту так и не прошли. Шергин вложил в дело много своих денег и разорился. Температуры земли оказались постоянно равными минус четырем градусам на глубине десяти — двенадцати метров.
Шергин сообщал и другие наблюдения над вечной мерзлотой и связанными с нею явлениями. Оказалось, что, несмотря на вечный холод и страшнейшие морозы, есть места, где круглый год выходят незамерзающие источники подземной воды.
Все «отписки» служилых и промышленных людей, все невероятные сообщения, нелепейшие события и факты оказались правдой.
В 1842 году все сведения и сообщения землепроходцев, собранные к тому времени факты и исследования путешественников и ученых — о мощности вечной мерзлоты, местах наблюдений и температурах на разных глубинах — привел в порядок и обобщил академик К. М. Бэр. По его инициативе и по составленной им программе от Академии наук была отправлена специальная экспедиция под руководством А. Ф. Миддендорфа для изучения вечной мерзлоты.
А. Ф. Миддендорф был первым мерзлотоведом, он впервые занялся изучением вечной мерзлоты. Миддендорф несколько лет провел в Сибири и на крайнем Северо-Востоке. Он прошел скважины и шурфы, замерил температуры горных пород во многих пунктах и высказал интересные соображения о природе удивительных явлений.
Результаты исследований Миддендорфа ошеломили европейских ученых. Ледяное чудо Сибири говорило теперь языком науки, и его нельзя было не признать. О подобных явлениях в Канаде и на Аляске ученый мир еще не был осведомлен, хотя местные жители, подобно старожилам Северо-Востока, конечно, знали о них.
Во второй половине XIX века в Сибири началась относительно широкая разведка и эксплуатация месторождений угля, железа, золота и других полезных ископаемых. В конце века начала строиться Транссибирская железная дорога на восток, но была построена пока до Иркутска».
В Сибирь хлынули толпы людей. Наступила пора изучения вечной мерзлоты. Это было неизбежно, с мерзлотой уже нельзя было не считаться — ее надо было копать, долбить, строить на ней. Люди разнообразнейших профессий — инженеры, строители, геологи, ботаники, почвоведы накапливали факты, сталкивались все с новыми и новыми для них ее особенностями. Все было необычным. Одинаковые, казалось, свойства мерзлоты в разных местах были неодинаковыми. Все вместе создавало представление о широте и глубине явления.
Ученые, не связанные непосредственно с практической деятельностью, — климатологи, геофизики тоже не могли теперь обойти в своих исследованиях этот феномен. Так в их труды проникали наблюдения над мерзлотой в совсем новом преломлении — возможности сельского хозяйства, влияния ее на растительность, установления геофизических закономерностей. Начались теоретические изыскания условий промерзания земной коры.
«Над железной дорогой шефствовало Русское географическое общество. Оно создало Комиссию по изучению мерзлых грунтов из видных ученых. Комиссия составила первую инструкцию «По изучению мерзлоты почвы в Сибири». Инструкция была опубликована в последние годы XIX века. Тогда же были изданы и некоторые работы о наблюдениях над вечной мерзлотой для районов строительства железной дороги.
В начале XX века появились первые книги об особенностях строительства на вечномерзлых грунтах и эксплуатации инженерных сооружений, об особенностях движения подземных вод среди мерзлых пород (в этом отношении много сделал геолог А. В. Львов, создав солидный труд).
Несмотря на то что в книгах уже были научно изложены некоторые рекомендации по методам строительства и разведки мерзлых пород, все же оставалось еще много недоуменных вопросов. Неумение строить на мерзлоте обошлось во многие миллионы рублей. Железнодорожные пути и мосты разрушались, водопроводные сооружения, построенные на реках, не могли работать, так как оказалось, что зимой реки опустошались.
Строительство Транссибирской магистрали дало огромный опыт «обращения» с мерзлотой, громадное количество фактического материала, который многие годы в дальнейшем снабжал исследователей «пищей» для размышлений и выводов.
Первой крупной, основополагающей работой стала книга Михаила Ивановича Сумгина «Вечная мерзлота почвы в пределах СССР», опубликованная в 1927 году. Это был и первый в мире теоретический труд по вечной мерзлоте».
В книге кроме своих многолетних наблюдений Сумгин подвел итог всему, что было известно за сто лет. Из разрозненных фактов и распыленных данных, отдельных сведений и наблюдений он создал строгую и упорядоченную систему знаний, базу для теоретических и практических выводов. Он собрал, систематизировал и проанализировал огромный фактический материал — о распространении вечной мерзлоты по площади и глубине, о температурах почвы. Составил первую мерзлотную карту. Изложил гипотезу происхождения мерзлоты, вывел главные закономерности ее развития и существования. Определил основные методы инженерного освоения обширной территории и, главное, показал, что строить на мерзлоте можно, что это уже пройденный этап, основное известно, весь вопрос только в экономике и рентабельности.
Сумгин стал основоположником новой науки — мерзлотоведения. Кроме того, он поставил новый вопрос — вопрос о насущных проблемах мерзлотоведения. Он воспитал молодых ученых, своих учеников и последователей, энтузиастов этой нелегкой науки.
«В 1930 году была создана постоянная Комиссия по изучению вечной мерзлоты при президиуме Академии наук СССР (КИВМ), которая через шесть лет стала Комитетом (КОВМ). Была создана Мерзлотная лаборатория.
После первой книги по мерзлотоведению последовали капитальные работы по механике мерзлотных грунтов М. И. Сумгина и Н. А. Цытовича, давшие новое направление в мерзлотоведении — инженерное, работы Н. И. Толстихина об условиях движения подземных вод в мерзлой среде и многие другие. Коллектив авторов во главе с М. И. Сумгиным создал первый учебник по мерзлотоведению: «Общее мерзлотоведение». Молодая наука делала свои первые шаги и утверждала себя.
В 1939 году Комитет по вечной мерзлоте был преобразован в Институт мерзлотоведения имени академика В. А. Обручева. Сумгин добился, что на обширной территории мерзлой зоны возникло несколько научно-исследовательских мерзлотных станций института: в Воркуте, Игарке, Якутске, Амдерме, Анадыре, и много лет спустя (уже без Сумгина) появилась станция на Алдане. Воркутинская и Якутская станции стали потом отделениями института».
Как и во всякой молодой науке, в мерзлотоведении вначале многое было незрело, противоречиво, неясно — и в теории, и в физике явлений, и в сопутствующих процессах, и, конечно, в практических вопросах. Все только еще начинало проясняться. Постепенно уточнялось, перерабатывалось, исправлялось. Новые факты опровергали или подтверждали старые «истины». Появлялись истины новые, но они в свою очередь тоже нередко устаревали, их «развенчивали» свежие сведения.
В науку вливались молодые силы. Постепенно создавалась школа советских мерзлотоведов, которой руководил М. И. Сумгин. Сумгин старался привлечь к изучению вечной мерзлоты как можно больше специалистов самых различных областей знаний.
Институт помещался в Большом Черкасском переулке. Это — старое здание, с глубокими подвалами и узкой каменной лестницей. Большой полутемный зал, еще две-три комнаты и библиотека внизу.
Появились аспиранты. Из Сибири приезжали защищать диссертации люди, много лет работавшие в зоне мерзлоты. Приезжали сотрудники мерзлотных станций, снаряжались экспедиции. В подвале был склад, там готовили оборудование и приборы.
Оказалось, что почти каждая отрасль знания может выдвинуть своих представителей для изучения мерзлоты: инженеров, геофизиков, биологов, почвоведов, гидрогеологов, физико-химиков и многих других.
Биологи увидели неожиданные вещи: корни растений в земле не погибали, застигнутые промерзанием, а пронизывали, как бы прорастали сквозь ледяной слой. Они питались незамерзшей пленочной водой. Многие бактерии сохранялись в мерзлоте тысячелетия и потом оживали, не изменяя своих способностей. После состояния анабиоза оживали некоторые и более сложные организмы.
Выяснилось, что физико-химические процессы в мерзлых породах не прекращаются, как это думали раньше, что эти процессы продолжаются иногда очень интенсивно, что существует перенос в мерзлых грунтах ионов с мигрирующей пленочной водой в течение всей зимы, даже при весьма низких температурах. Движение водных пленок идет к фронту промерзания, а с пленками перемещаются химические элементы. Все это было подтверждено водными вытяжками солей. Солевой состав в зоне низкой температуры увеличивался, а там, откуда шла миграция, — уменьшался.
Гидрогеология мерзлой зоны выросла на общем «стволе» мерзлотоведения в самостоятельную крепкую ветвь — криогидрогеологию и выявила много удивительных вещей: страшная вечная мерзлота мощностью в сотни метров оказалась насыщенной в своей толще межмерзлотными водоносными таликами, крупными и мелкими, с движущейся водой. Да при этом еще оказалось, что самые крупные источники — целые реки — изливаются на поверхности земли на далеком севере, почти у полюса холода.
Для гляциологов зона мерзлоты — дом родной. И все же по сравнению с привычными для них ледниками, лежащими на поверхности земли, здесь, в зоне мерзлоты, молодая наука открыла им широкое самостоятельное поприще, развернула целую сокровищницу совсем особых объектов изучения. Льды, залегающие в земле, были необычны, имели разнообразный вид и происхождение. Непросто узнать, как и где они родились, исследовать тончайшие ледяные шлифы под микроскопом. По включенным в них пузырькам стали определять состав газов, происхождение и возраст льдов; сопоставлять с окружающей мерзлой породой. Какие законы физики, механики, химии влияли на их положение, залегание? Что они показывают и что определяют?
Инженерное мерзлотоведение стало той опорой, на которую легло все строительство на осваиваемой человеком холодной земле. И не только строительство, но и вся последующая жизнь построенных сооружений — их эксплуатация. Мерзлые породы исследуются теперь и как строительный материал, и как основания для сооружений. Определяется их пластичность, сопротивляемость нагрузкам (оказалось ведь, что мерзлый грунт «течет!»). Внедряются методы и рекомендации — как рассчитать и построить сооружение — плотину, дом, мост, чтобы они не разрушались.
Мерзлотоведение теперь называют геокриологией. Геокриология берет себе под начало изучение всей криосферы Земли — суши, вод — и рек и океанов, и воздуха…
А теперь появилось еще и космическое мерзлотоведение. Космокриология! С выходом человека в космос, с приближением к его глазам ландшафтов и пород иных планет появились и новые задачи.
Вечная мерзлота есть на Луне, по-видимому, и на Марсе, и, возможно, на некоторых других планетах. Будущее мерзлотоведения, или геокриологии, заманчиво и завидно.
Однако и сейчас, в последней трети XX века, несмотря на то что теория стала основой многих задач практики и у нас, и за рубежом (в основном в США), до сих пор еще много неясного в исходных положениях науки и в решении конкретных задач и проблем. Большая работа предстоит молодым умам. Проблемы будут расти по мере разрешения уже существующих. Такова природа науки.
Институт мерзлотоведения («сумгинский») не получил возможности отпраздновать ни одного своего юбилея, он, если так можно выразиться, «умер» почти в молодости: ему не было еще и двадцати четырех лет. При реорганизации Академии наук в 1963 году институт был исключен из Академии, разделен пополам и в таком «разобранном» виде передан в разные организации… Госстроя.
И так получилось, что во вновь созданном при Академии наук Отделении (теперь — секции) науки о Земле не оказалось головного Института мерзлотоведения — кому предназначено изучать эту самую Землю на половине территории Советского Союза! Новый, сибирский уже, институт возник в Якутске, при Сибирском отделении Академии наук, вместо бывшего Якутского отделения старого института мерзлотоведения.
Кто же, кроме нас, занимается сейчас изучением вечной мерзлоты? Большое число ученых, инженеров и производственников работает в Северной Америке, где в США и Канаде с островами вечная мерзлота охватила одиннадцать миллионов квадратных километров, то есть столько же, сколько и в Евразии.
В США постоянно существует крупный научно-исследовательский центр, так называемый КРРЕЛ — Институт по изучению снега и льда и мерзлых пород, с мерзлотными лабораториями и камерами. Кроме того, в девяти-десяти институтах имеются отделы мерзлотоведения по близкой им специальности (у нас таких учреждений десятка два), тоже с мерзлотными камерами и лабораториями. В некоторых институтах работают отдельные ученые, преимущественно по теоретическим проблемам.
В Канаде многие географические факультеты университетов ведут мерзлотные исследования. Большие практические задачи решаются сейчас при строительстве горячего нефтепровода из долины реки Маккензи до западного побережья Аляски.
В США и Канаде принят также метод организации временных групп по изучению вечной мерзлоты и связанных с ней инженерных вопросов. Когда возникает какая-нибудь конкретная потребность, как упомянутое уже строительство нефтепровода, города, дороги или добыча воды, в работу включаются десятки организаций и отпускаются большие средства. Так было когда-то и с Алканом — автотрассой Аляска — Канада длиной тысяча пятьсот километров, строившейся в войну, когда американцам пришлось познать все трудности и беды строительства на мерзлоте, известные русским уже с начала века. Когда понадобились аэродромы на вечной мерзлоте, одновременно в полевых, самых различных условиях были оборудованы многочисленные экспериментальные полигоны.
Советские и американские ученые теперь обмениваются опытом, встречаясь на конференциях и посещая иногда друг друга вне конференций. Уже были две международные конференции: одна — в США, другая — в СССР, в Якутске, и такие контакты, естественно, очень перспективны в научном отношении.
В Якутской конференции участвовало четырнадцать стран, было решено проводить совместно международные комплексные исследования, связанные с сохранением окружающей среды в мерзлой зоне. Это предполагает и обмен научной информацией, и взаимное посещение специалистов, и работу над совершенствованием методов использования природных ресурсов. Возможно, будут созданы и объединенные рабочие группы.